Андрей Владимирович Булычев 
Егерь Императрицы. Тайная война

Егерь Императрицы – 3

«Егерь императрицы. Тайная война»: АСТ; Москва; 2023
ISBN 978-5-17-153504-9
Аннотация

К 1772 году Российская империя разгромила основные военные силы турок на Дунае и в Крыму, сожгла османский флот в Средиземном море и заняла большие территории. Во главе особой команды егерей, с отцовским штуцером в руках, Лёшка прошёл через десятки сражений и отдельных схваток. Он, уже подпоручик, пролил свою кровь в битвах и выслужил этот чин по праву. Но впереди особая, тайная война с врагами империи, с теми, кому не даёт покоя слава и усиление его Родины. И в этой войне, чтобы выжить, пригодятся все его умения и навыки, как из этого века, так и из далёкого будущего.

Андрей Булычев
Егерь императрицы. Тайная война

Часть I
Шпионские войны

Глава 1. Гнев начальственный и справедливый

– Ать-два! Ать-два! Левой, левой! Ать-два! Ать-два! Левой, левой! Шире шаг! Носочек тянем, рядовой Федотов!
Вот уже третий час егеря особой команды разбрызгивали сапогами грязную и густую кашицу на небольшой площади Бухареста.
– Лютует его благородий, хужее чем в гренадёрском батальоне гоняет своих солдат энтой шагистикой, – ворчал худощавый жилистый рядовой, прибывший к егерям с пополнением из охотников-пехотинцев.
– Разговорчики! Ты, Тарас, только что из полковой мушкетёрской роты к нам пришёл, а окромя балабольства ну никакого толку с тебя нет, даже вон строем ходишь, словно бы снулая утка! – поддел новичка подпоручик Егоров.
– Ещё раз я что-нибудь в строевой шеренге сегодня услышу, пойдёшь вон к нашему амениннику в напарники, а то ему там, поди, скучно одному!
– Ать-два! Ать-два! Левой, левой! Ать-два! Ать-два! Левой, левой! – и три десятка егерей, сопя и ругаясь про себя, опять зашлёпали по периметру импровизированного плаца. В центре же его стоял навытяжку сам «аменинник» всего сегодняшнего действия – Фёдор Лужин собственной персоной, или, как его все звали между собой в команде – Цыган. Два старших унтера, Макарыч с Карпычем, стояли подле него по бокам и строго следили, чтобы нога солдата с вытянутым носком держала бы ровную параллель и не опускалась бы книзу раньше положенного времени. Но, как видно, силов у Федьки было уже совсем мало, и он, негромко поскуливая, всё время срывал её вниз.
– Подними копыто своё, дурачина! Хватит уже здеся лоботрясничать-то на людях! – зло буркнул один из унтеров контролёров. – Из-за тебя, Федька, вся эта срамота тут нонче творится, так что и неча тебе здеся вот отлынивать, да ещё и скоморошничать перед нами.
– Всё равно никого не разжалобишь, колобродина! – добавил второй унтер. И Цыган опять с самым несчастным видом начал задирать свою ногу, обутую в короткий егерский сапог.
Сверху пошёл холодный мелкий дождь, серые шинели на солдатах быстро намокли и начали давить усталых хозяев своей тяжестью. Умаялись сегодня все изрядно. Издалека, со стороны главного штаба раздались, наконец-то, сигнал горна и барабанный бой, который с небольшой паузой подхватили затем в разных концах города. Подразделения расквартированной в Бухаресте Первой дунайской армии генерал-фельдмаршала Румянцева готовились к принятию пищи. Артельные кашевары с этой самой секунды имели полное право выставлять солдатские котлы для обеда или же выдавать сухарный и какой-либо другой провиантский порцион своему личному составу.
Наконец командир закончил счет, хмуро оглядел замерший на месте строй и махнул рукой Гусеву:
– Фурьер, всё, закончили на сегодня. Отбей сигнал «к трапезе». Команда идёт на квартиры!

– Жуй, жуй, шельма, – ворчал на осунувшегося от усталости и недосыпа Цыгана унтер Карпыч. – Тебе ещё две ночи свой самый дрянной караул нести. По себе знаю, как глазам перед зарёй худо, бывало, как сморгнёшь, а в них словно бы песком сыпануло. Закрыть их хочется, а ты не моги, иначе тут же сон сморит. Да и поделом тебе такое, Федька, это ещё мягко Ляксей Петрович тебя наказал, другой бы али выпорол вусмерть свово солдата, али бы его в арестантскую роту отдал, вот ведь где настоящие муки служивые принимают.
Проштрафившийся поперхнулся и, прокашлявшись, махнул рукой:
– Да знаю я, дядь Вань, сам во всём виноват, чё уж тут говорить! Мне вот перед обсчеством теперяча стыдно. Сколько же робята теперяча страдают из-за меня зазря. И надо же было так попасться, словно какой рекрут новобранец я влип, – и от неприятных воспоминаний смуглое лицо Цыгана сморщилось, словно от зубной боли.
– Ну вот ты не скажи, что зазря, – возразил ему тот пожилой унтер, что сидел на широкой лавке у печки и степенно черпал своей деревянной ложкой густое варево из большой глиняной плошки. – Зазря али попусту в этом мире ничего, братец, не бывает. Вот поглядят на тебя молодые солдатики, помаются хорошо сами, прочувствуется у них через ножки да через хребет вся тяжесть чужой провинности, и вдругорядь они сами же на такую-то дурь не пойдут. Правильно всё их благородие делает, распоясались ужо у нас все без дела, разоспались на постое в эту непогодь, оттого-то вот и потянуло на озорство.
Ответить на слова Макарыча Федьке было нечего, и он молча уткнулся в миску, доскабливая её дно.
Командир особой егерской команды подпоручик Егоров стоял в это самое время по стойке «смирно» перед старшим картографом Первой дунайской армии, а по факту главным разведчиком на всём этом театре военных действий, полковником, бароном фон Оффенбергом. Стоял и своими круглыми пустыми глазами глядел молча поверх головы этого штаб-офицера на закопчённый потолок комнаты. Вот уже четверть часа шла выволочка у Лёшки от его высокого куратора, и возразить ему тут было нечего, егеря от долгого безделья, что называется, «расслабились». Успели они пару раз подраться с пехотинцами Выборгского полка, и капрал их, как дословно сказал Генрих Фридрихович, уже третий день из предназначенной ему для постоя избы на улицу не выходит, видать, синей своей мордой перед своим плутонгом не хочет светить. Затем, по его словам, они стащили большой полог с интендантства у Муромского полка. Скрали крепкого хлебного вина из лазарета Третьего гренадёрского. Ну а потом, небось, его весь на радостях и вылакали. И опять, и это уже в третий раз подряд, – в третий, повторюсь, Егоров! – они снова набили морду бедным унтерам всё из того же Выборгского пехотного.
Лёшка моргнул и, сбросив свой дурашливо-уставной вид, посмотрел с возмущением на барона:
– Не пили мои спиртуса, Вашвысокблагородие! Трезвыми они пехоте морды начистили, когда те к месту нашего квартирования заявились. Вот ей-богу, трезвёханькие все они как один были!
– Молчать! – рявкнул полковник. – Будешь говорить, только когда я тебе разрешу! Обнаглели вконец, от безделья дурью на постое маетесь?! В секреты и на кордоны вас! В караулы с комендантской ротой всех, чтобы склады и магазины армии охраняли! Так вы ведь и там всё разворуете, а с комендантскими передерётесь! Хотя куда вам! Они же вас затопчут, как кутят, «волкодавы», блин! Ещё особой командой егерей называются, а какой-то бродячий патруль чуть ли не раздел вас на улице!
Этого наговора Лёшка уже перенести не сумел и с откровенным возмущением уставился на его высокоблагородие, сдерживаясь только лишь потому, как помнил, что ему здесь разрешения говорить ещё пока не давали.
– Лопнешь сейчас, чего надулся, словно индюк, а, Егоров? Ну и что я, по-твоему, тут не так сказал?
– Да всё не так, Генрих Фридрихович, простите мою дерзость, но всё вы здесь неверно сказали. Разрешите всё-таки объясниться по существу?
– Ну, валяй, – кивнул барон и, присев на большой стул, закинул ногу на ногу.
– Да, первые два раза драка в расположении Выборгского полка имела место быть. Но и то, затевали её не мои люди, – оправдывался с горячностью Лёшка. – Рядовой Афанасьев в сопровождении старослужащего Лужина направился в свою бывшую, третью мушкетёрскую роту Выборгского пехотного полка, для того чтобы забрать из неё все свои личные вещи. Просто ранее, перейдя из неё к нам, он этого сделать ну никак не успевал, ибо тогда наметилось большое дело под Вокарештами. Ну а потом мы преследовали разбитого противника до Журжи и выходили к себе обратно. И вот только теперь представился ему этот случай забрать своё. Но в бывшей роте Афанасьева встретили, мягко говоря, не ласково. Отдавать хозяину они ничего не захотели, и даже более того, унтерский состав пехотинцев из десяти человек попытался было набить морду просителям, и только лишь егерская сноровка помогла им вовремя отступить и избежать полного поражения на чужой территории.
Вторая схватка, произошедшая опять же на территории Выборгского полка, произошла часом позже, и закончилась она уже полной победой егерей. Честь особой егерской команды была восстановлена, имущество возвращено её законному владельцу, ну а то, что пехотный капрал получил хорошо по мордасам, так нечего было ему за боевое железо хвататься, когда сам разговор на кулачках только шёл. Я вот считаю, что за дело этот дурачок получил, – уверенно продолжал доклад Егоров.
– Ну-ну, – неопределённо хмыкнул Фридрихович. – Третья, стало быть, баталия с полковой пехотой уже опосля на самой вашей территории случилась?
– Так точно, Ваше высокоблагородие, – кивнул Лёшка. – Видно, не стерпев горького позора поражения, третья мушкетёрская привела с собой подкрепление из других, а более всего из своих первых гренадёрских рот, что были в каждом из двух батальонах полка. Перевес теперь был явно за атакующими, гренадёры-то мужики все здоровые, и дело бы могло закончиться скверно, но тут выручило высокое умение вести дипломатические переговоры, ну и вообще договариваться. Барабанщик команды, фурьер Гусев, выйдя перед двумя противоборствующими сторонами, разъяснил всем присутствующим все тонкости завязавшегося конфликта и показал, что пришедшие на чужую войну гренадёры могут теперь перед всей доблестной русской армией выглядеть, мягко говоря, в очень плохом свете. И вполне возможно, что им даже будет в дальнейшем отказано в высоком гостеприимстве и во всех других подразделениях этой справедливой и сплочённой русской армии. А как выход из всего этого скользкого дела он предложил им всё решить прям тут же на кулачках, и, как это традиционно водится на Руси, честно: один на один, два на два, три на три, ну и так далее, как только самой душе будет угодно. Гренадёрское подкрепление третьей мушкетёрской роты сочло эти доводы весьма убедительными, и всё дальнейшее «общение» происходило потом на недалёком егерском полигоне возле озера. Особая команда егерей отшлифовала полученные ими ранее навыки рукопашного боя, ну а мушкетёры приобрели здесь для себя много нового, что потом им всенепременнейше пригодится в предстоящих схватках с настоящим противником нашей империи.
За дверью комнаты кто-то громко фыркнул, и барон, резко обернувшись, запустил в образовавшуюся дверную щель тяжёлое пресс-папье со стола.
– Два капрала, помимо того, про которого я уже ранее говорил, и ещё один унтер не могут исполнять свои служебные обязанности после этих вот ваших «высоких переговоров»! Тебе не кажется, Егоров, что вы слишком далеко зашли в этой своей сваре с выборгцами? Ну что, подпоручик, как сам-то ты думаешь?! Вот рапорт их командира, полковника Думашева, в котором он прямо указывает на тебя как на зачинщика всей этой ссоры, подрывающей боеспособность всего подразделения нашей армии. Ведь именно с тебя-то, Алексей, весь этот конфликт там и пошёл, когда ты своего земляка из-под палок вытащил, а потом его и к себе в команду перевёл. Попутно же, кстати, запугав и унизив обер-офицера третьей мушкетёрской роты Мутьева Семёна. Подпоручик в срочном порядке был вынужден перевестись во вторую армию князя Долгорукова, не дожидаясь твоего возвращения из последнего вашего выхода. Ну, это ещё ладно, там он и сам был, похоже, не прав, когда завязывался ваш конфликт, и тому есть, кстати, видаки. Но почему ты не погасил его, когда он уже перекинулся позже на твоих подчинённых? Я вот этого сейчас не могу уразуметь! А уж про полог Муромцев и про спиртус от лекарей, тут я и вовсе ничего не понимаю! Твои егеря что, уже и красть военное имущество начали?!
– Никак нет, Ваше высокоблагородие! – аж задохнулся от возмущения Лёшка. – Полог мы не крали, у нас вон свои нашиты из тех ста целковых, что вы нам давеча дали для подготовки особого задания на Журжи. Не мои это, слово даю, Генрих Фридрихович, что не мои! А спирт да, спиртус брали, но только со спросом, просто я не хотел вам сразу говорить, чтобы этих лекарей не подвести. Но коли вы уже и сами всё знаете, так поясню, что выменяли мы его за два карабина беслы, из тех, что захватили в последнем деле у выбитых всадников возле Дуная. Тот спиртус нам на дело был нужен. У каждого капрала и унтер-офицера моей команды помимо фляги для воды есть и особая небольшая фляжка с настоем из тысячелистника, коим они пользуют своих раненых на поле боя. Ни одна мерка не ушла из того спиртуса на постыдную пьянку, в том я сам вас твёрдо заверяю, ибо лично под сургуч запечатывал все сии фляги для своего же спокойствия. У рядовых егерей в ранцах и походных мешках сухой порошок из целебных трав есть, и каждый из них знает, как им пользоваться, и как им обрабатывать раны. У меня, господин полковник, ни один человек за всё время от санитарных потерь из команды не списан, а все выбывшие либо по увечью, либо после героической гибели на поле боя, – и коснувшись больной темы, подпоручик, насупившись, замолчал.
– Ладно, ладно, – смягчился главный картограф, – знаю я всё. Жалобу Думашева я заволокитил, у меня она здесь под сукном и останется и далее уже никуда не пойдёт. С мушкетёрами вы миритесь и более уже со своими не воюйте. И займи ты своих архаровцев делами посильней. Я всё понимаю и разделяю твоё горе, Алексей, ведь ты же для меня не чужой. Знаю, что ты за последние месяцы многих самых близких своих людей потерял. Но нужно жить дальше, нужно бороться и воевать. У тебя вон за спиной почти что четыре десятка солдатских душ стоит, а дай срок, так и гораздо более этого ещё будет. Война, Егоров, не кончилась, а только лишь разгорается, и матушке императрице будут нужны верные солдаты и офицеры, которые смогут поставить в ней точку. Заметь, подпоручик, – победную точку!
– Да я всё понимаю, господин полковник, – вздохнул Алексей. – Я в полном порядке, да и команда уже четвёртые сутки с себя дурь сбрасывает. С полигонов и с плаца вон не вылезаем, чтобы опять нужную форму и боевую сноровку побыстрее набрать. Нам бы дело какое, а, Ваше высокоблагородие? Оно ведь завсегда боевые подразделения сплачивает.
Барон встал со стула и подошёл к расстеленной у него на столе карте.
– Дело ему подавай! Ишь ты! Может, цельную операцию или баталию для вас специально затеять? Осень с зимой борется, Егоров! Сам понимаешь, пока весною все дороги не просохнут, тут в Валахии войскам никакого пути нет. До апреля месяца армия точно на зимних квартирах теперь осела. Но что-нибудь мы тут придумаем, может, какой-нибудь небольшой выход, чтобы прощупать турок на их восточном берегу, вам всё же и выпадет вскоре. Ты вон давай, с людьми своими занимайся, навыки свои особые оттачивай. Сам же вот мне, ещё когда создавалась эта команда, обещал, что за вас краснеть ни за что не придётся, – и он выложил перед собой на стол жёлтый погон. – С твоего, что ли, «волкодава» вырван сей клок?
Кровь ударила в лицо подпоручику. Теперь-то стало понятно про то обидное высказывание о комендантской роте и о том, что какой-то там бродячий патруль чуть ли не раздел на улице его бойца. Ну, Федька, ну негодник, такой срам! Знал Егоров про то, что его повеса хорошо «наследил» в свою последнюю шкодную ночь, когда пробирался от своей зазнобы обратно в команду из «самоволки». Но чтобы вот та-ак! И ведь не скажешь ничего, у каждого солдата русской императорской армии был погон на левом плече. Предназначался он для удержания от сползания портупеи или перевязи патронной сумки, и был он у каждого полка своего цвета и плетения. Перед полковником же лежал погон, свитый из жёлтого гарусного шнура, точно такой же, какой носили солдаты Апшеронского пехотного полка, из которого-то в своё время и вышла особая егерская команда главного квартирмейстерства армии. Апшеронцы сейчас были под Журжи, стало быть, ответ на вопрос – чей погон был сорван «комендачами» в Бухаресте, был сейчас предельно ясен, и теперь Лёшка, стоя навытяжку, сгорал от стыда, глядя на такую весомую улику.
– Да ладно, Алексей, не казни себя, – пожалел молодого офицера полковник. – Ведь не взяли же всё-таки шельмеца-то твоего те патрульные. От пятерых аж он смог там отвертеться, причём никого даже рукой не задел. Так сказать, не посягнул, не дерзнул, не посмел покуситься на тех, кто при исполнении был! Значит, башка у него на месте, ну а коли так, то и до неё через его ноги всё равно ведь всё со временем дойдёт? – и он протянул погон подпоручику. – Ну, всё, давай, ступай, Егоров. Отдашь это своему волкодаву, – и он эдак иронично хмыкнул.

Три десятка рядовых при трёх капралах, унтерах и барабанщике застыли в одном общем строю на вечерней поверке. В воздухе прямо-таки витало тревожное напряжение, исходившее от всей этой массы солдат. Командир был опять не в духе, и это всеми явно чувствовалось. Половина из них уже получила свои замечания на традиционной проверке у личного состава оружия, амуниции и формы. Как ни готовились к ней служивые, но у кого-то из них на полке замка фузеи или штуцера находилась малая крупица порохового нагара, где-то на пистоле был плохо закреплён кремень курка, а на ножнах сабли или штыка-кортика ослаб крепёж, да мало ли чего можно было найти при большом желании у служивого. И теперь все ждали очередной выволочки и следующего дня шагистики под барабанный бой.
– Рядовой Лужин! – тихим и каким-то сухим голосом вызвал подпоручик вечного виновника команды.
– Я! – громко выкрикнул Цыган, и его смуглое лицо аж побледнело. Такой тон командира не предвещал ничего хорошего. «Лучше бы он кричал, топал ногами, но не вот так, как сейчас, – думал Федька, делая шаг вперёд. – Ох и худо!»
– Ко мне!
И егерь, выйдя из первой шеренги, застыл, вытянувшись перед командиром:
– Ваше благородие, рядовой Лужин по вашему приказанию прибыл!
Алексей внимательно, как будто бы в первый раз и словно не узнавая, оглядел вызванного им егеря.
– У тебя, Лужин, погон на плече не тот, не свойский это у тебя погон! Вот держи, егерь особой, лучшей во всей армии команды стрелков, держи свой родной, свойский погон. Комендантские его тебе просили передать, – и подпоручик негромко скомандовал: – Кругом!
Федька развернулся и застыл перед солдатским строем. Тридцать шесть пар глаз глядели на него сейчас в упор, и хотелось сквозь землю провалиться, но не стоять вот так вот перед своими сослуживцами.
– Рядовой Лужин за утерю военного имущества, непроворность, личную недисциплинированность и подрыв всеобщего уважения к команде переводится из разряда штуцерников в фузейщики. Своё нарезное оружие он сдаёт фурьеру Гусеву для постановки его в оружейный резерв команды и назначается сим днём в ряды кашеваров. В намечающемся для нас деле видеть его я пока не желаю, думаю, что по хозяйственной части ему у нас будет гораздо лучше!
– Встать в строй, рядовой кашевар! – с какой-то издёвкой в голосе гаркнул Егоров, и поникший Цыган зашёл на своё место. Хуже этого дня у него в его яркой и насыщенной жизни, пожалуй, что и найти-то было сложно.
– Ну а для всех остальных, настоящих, боевых егерей нашей особой команды (слово «особой» подпоручик выделил) я хочу сказать, что шагистика у нас заканчивается, и мы, братцы, начинаем готовиться к настоящему делу. Какое оно будет, я пока вам не скажу, потому как сам его ещё не ведаю. Но вы уже и так знаете, что простые дела нам командование не поручает. В общем, будем готовиться ко всему серьёзно. Ну а Лужин, пока мы там будем в деле, присмотрит здесь за всем нашим имуществом. Так ведь, Фёдор Евграфович?
Из строя в ответ раздалось какое-то нечленораздельное мычание.
– Всё, команда, всем готовиться к ужину и ко сну! Разойдись!

Глава 2. Секретный план

– Ну что, Егоров, не расхотел ещё в осеннюю слякоть грязь месить? – поинтересовался у подпоручика фон Оффенберг.
– Никак нет, господин полковник, – уверенно тряхнул головой егерь. – Отдохнули уже, и даже, пожалуй, что лишка! Хорошо было бы теперь и прогуляться.
– Ну-ну, – усмехнулся его куратор. – Тогда слушай меня внимательно. Рассказываю и ставлю тебе задачу лишь при одном свидетеле, коего тебе представлять уже не нужно, – и сидящий за столом секунд-майор солидно кашлянул. – Дело, поручаемое тебе, весьма тайное, оттого и такая скрытность будет по нему. Ты знаешь, что в нашем штабе скрытно работает вражеский шпион. Уже два года к врагу утекают совершенно секретные сведенья, а наши команды и дозорные отряды попадают в засады, и были даже случаи нападения на фельдъегерей с пропажей важнейших документов. Все операции и выходы наших войск в последнее время проводились с учётом этого, чтобы хоть как-то ввести в заблуждение противную сторону. Всё это ты и так хорошо знаешь, и сам же помогал нам в этих делах. Теперь же пришло время плотно заняться самим шпионом и выкорчевать его вместе со всей имеющейся у него агентурой. Господин Баранов со своими людьми провёл огромную работу по его выявлению, и теперь осталось лишь последнее дело – это произвести захват негодяя вместе со всеми его подручными. И самое лучшее, если мы это совершим на горячем деле, выманив его из нашего штаба, не дав уничтожить все свои важные документы и не дав ещё и оборвать все концы с агентурой. План у нас будет такой. Мы ждём одного нашего человека со сведеньями особой важности с той стороны Дуная. Эти сведенья стоят столь дорого, что ради них Военная коллегия из Санкт-Петербурга уже трижды присылала секретные бумаги с реляциями: встретить, принять и незамедлительно переправить все эти бумаги в столицу, причём самой срочной фельдъегерской почтой. Наш человек знает очень много про секретные переговоры, кои ведутся между Австрией и Блистательной Портой, и турки не пожалеют никаких средств, лишь бы перехватить его и забрать те бумаги, которые могут быть при нём, ну или хотя бы уничтожить его вместе со всеми документами. Именно ради этого особо важного дела и может раскрыться тот вражеский шпион, коего мы так долго здесь устанавливали. Баранов и его люди уже отследили, как после двух последних бумаг из нашей Военной коллегии его гонцы из Бухареста спешно уходили в сторону турецкой Силистрии. А это говорит нам о том, что противник заглотил нашу наживку, и значит, мы пока всё делаем сейчас правильно.
Послезавтра к ночи в штаб примчится запылённый гонец из Журжи и доложит, что у него особо важный пакет для главнокомандующего. С ним же будет и наш «человек из-за реки». В его роли выступает один из людей майора Баранова.
При этих словах «контрразведчик» армии, внимательно вслушиваясь в рассказ барона, утвердительно кивнул, тем самым подтверждая всё ранее здесь сказанное.
– Генерал-фельдмаршал соберёт малый совет квартирмейстерства армии, где объявит о том, что с той стороны реки прибыли особо важные сведенья, коих они все так сильно в последнее время ждали, и нужно незамедлительно переправить их в Военную коллегию столицы, – продолжил доведение плана фон Оффенберг. – В штабе армии, как обычно, поднимется суета, вытащат срочно из постелей всю канцелярию, подготовят в великой суматохе фельдъегерскую почту, протянут, как у нас водится, со всем этим до самого утра и с небольшим сопровождением наконец-то отправят эту курьерскую карету в сторону Фокшан, ну и далее почтовым трактом в направлении Санкт-Петербурга. Думаю, что по дороге её уже будут встречать и отбивать нашего тайного человека и все его бумаги те люди турецкого шпиона, которых он для этого соберёт. Учитывая, что эти бумаги для осман представляют особую, крайнюю важность, наши враги пойдут на всё, чтобы только завладеть ими. Теперь осталось только хорошо подумать, где они и как вас будут встречать. Какие мысли у вас на этот счёт, Сергей Николаевич?
Баранов поднялся и, солидно прокашлявшись, изложил свои доводы:
– Учитывая, что мы уже установили вероятного шпиона из наших канцелярских работников и вскрыли некоторые его связи со своими подельниками, – и он сделал паузу, – думаю, что встречать карету нападающие будут верстах в пяти-десяти от Бухареста в тамошнем лесном массиве. Бить карету они станут вряд ли, всё-таки там сидит нужный им человек с секретными бумагами, и он нужен будет им позарез живым для того, чтобы предъявить его османскому командованию и получить от него большие премиальные, да и рассказать под пытками он тоже может много чего интересного. Так что, думаю, вражеский отряд выбьет всю нашу внешнюю охрану из сопровождения и из наружных фельдъегерей, не трогая саму карету. Ну и, собственно, вот тут-то как раз таки и будет дело за командой Егорова.
Секунд-майор с полковником оба обратили свои взгляды на нахмурившегося егеря.
– Что-то не так, Егоров, уж больно вид у тебя какой-то смурной? – хмыкнул барон. – Или слишком рискованное дело для твоих ребят? Говори уж сразу, чего тебе в нашем плане-то сейчас не понравилось?
Лёшка покачал головой:
– Да план-то хорош, Ваше высокоблагородие. Задумка как собрать всю эту мерзость в одном месте у вас просто великолепная. Понятно, что они там всех соберут, лишь бы им завладеть такими серьёзными бумагами и этим важным человеком. Но мы же вот так напрочь списываем всех тех, кто будет охранять курьерскую карету снаружи. С этим-то как быть? Я бы очень не хотел класть там своих людей.
Фон Оффенберг приблизился вплотную к Алексею и пристально взглянул в его глаза:
– Нужно будет жизнь за державу отдать, так и ты, и я, и Сергей Николаевич, все мы, как ты только что тут выразился, «её покладём»! И твои егеря в том числе, господин подпоручик, тоже, коли будет нужно, так же как и все лягут! Мы присягу приносили матушке императрице и поклялись защищать её и свою страну, живота своего не жалея!
Кровь бросилась в лицо Лёшки, и он, не отводя глаз, чётко выговорил барону:
– Я, Ваше высокоблагородие, смерти не боюсь, не впервой, поди, уже мне умирать! И я, наверное, не давал вам повода усомниться в своей личной храбрости и в храбрости своих егерей. Будет приказ, так пойдём умирать спокойно, но умереть мне бы хотелось так, чтобы забрать с собой как можно больше врагов! А если получится и будет такой шанс, так победить, остаться жить и отправлять их и далее на тот свет. Я против глупой и поспешной смерти, господин полковник. Но повторюсь, присягу свою мы исполним беспрекословно, приказывайте, как нам нужно будет умереть! – и Лёшка вытянулся в струнку.
Сбоку громко фыркнул Баранов, и улыбка скользнула по лицу фон Оффенберга:
– Какие мы горячие-то, а? Смотри, Сергей Николаевич, наш бравый подпоручик уже и умирать собрался. Никто в твоей храбрости и в храбрости твоих солдат не сомневается, Алексей. Так же как и в верности присяге, и в беспрекословном подчинении приказам, – последнюю фразу барон, сузив глаза, выделил отдельно. – Во внешнем охранении будет десяток из арнаутского полка. Далеко позади пойдут гусары, драгуны и большая часть твоей команды, так, чтобы не насторожить врага. На карете в ко злах будут сидеть кучер с младшим фельдъегерем. Твоим же лучшим солдатам надлежит схорониться в самой карете. Помню я, как вы лихо действовали в Крыму, когда там шли переговоры с татарскими мурзами. Глазом мы не успели моргнуть, а вы уже выскочили и к бою изготовились. Вот и сейчас, в этом деле, ваши навыки как раз таки нам и пригодятся. Кого сажать в карету, ты думай сам. Как действовать, тоже обмозгуй и посоветуйся с господином майором, он, кстати, тоже с вами там будет, ему и надлежит постараться взять шпиона живым, ибо только лишь Сергей Николаевич про его личность знает, даже я не посвящён во все тонкости этого дела. У меня всё. Мелочи вы обговорите уже с ним наедине. Об одном лишь вам напомню, от того, как мы с вами сработаем, будет зависеть, сколько жизней своих солдат сбережём. Помни, Егоров, на хорошем шпионе целые кладбища из вражеских воинов висят. А этот гад нам уже очень много крови стоил. Обезвредьте его, господа!
– Так точно, Ваше высокоблагородие! – щёлкнул каблуками сапог Егоров. – Разрешите исполнять?
– Давай, давай, Алексей, хватит уже тут грязь растрясывать. Мне на доклад к командующему пора. Дальше вы уже с Барановым всё, что вам нужно для дела, обговорите.

Глава 3.Шпион

Вот уже третий час как тряслась внутри кареты засадная партия из егерей и главного контрразведчика армии с его подчинённым, играющим роль «человека из-за реки». Восьмёрка лучших лошадей тянула фельдъегерскую карету с максимально возможной для неё скоростью. Осенняя дорога вся была в рытвинах и ухабах, и казалось, что это не особая, служебная повозка, а какой-то кусок грязи прыгает по разбитому осеннему тракту. Что было с сидящим на козлах кучером и фельдъегерем, даже представить было страшно, но и внутри неё тоже было несладко. Для семерых человек места в ней было явно мало, и на спинах да на боках егерей появился уже не первый и даже, пожалуй, что и не третий синяк или ссадина. Главное, все берегли оружие. Только лишь в его идеальном боевом состоянии и в отточенных навыках егерей было сейчас спасение для всех. Предстоящая схватка с неизвестным врагом должна была проходить молниеносно, и егеря прижимали к груди свои укороченные фузеи, оберегая, словно зеницу ока, их капризные ударные замки.
– Точно клюнули «эти», Сергей Николаевич? – задал Лёшка волнующий всех вопрос у самого старшего всего этого «дела».
Карету сильно тряхнуло, и Баранова кинуло на Ваню Кнопку. Офицер коротко ругнулся и поправил на поясе драгунские пистолеты.
– Клюнули, клюнули, а то как же, подпоручик! Два гонца от их шпиона ночью ушли, один за реку, на Силистру спешно рванул, как видно, за подмогой. А второй собирать команду для нападения уже здесь, на тракте, ускакал. Вот-вот это уже должно случиться, им же резона далеко нас перехватывать нет, нужно ведь и за Дунай успеть переправить захваченного человека со всеми его бумагами. Движение кареты замедлилось, и впереди раздались какие-то выкрики.
– Что там? – Баранов выпрямился и откинул полог, закрывающий переднее окошко, выходящее к кучеру.
– Да пара кибиток на дороге сцепились, видать, разъехаться не смогли, по бокам-то ведь от нас лес. Да вы не волнуйтесь, Ваше высокоблагородие, возле них служивые в нашей форме крутятся, – успокаивал офицера здоровенный усатый фельдъегерь.
Лёшка насторожился и, выглянув в дыру возле двери, щёлкнул курком фузеи. Вся команда егерей последовала вслед за своим командиром.
На лесной дороге с десяток человек в форме русских пехотинцев, при своём капрале, с громкими криками пытались растянуть в стороны две крытые повозки, застрявшие в большой луже. Место действительно было очень неудобным, с одной стороны тракта была заросшая кустарником ложбинка, а с другой к нему подступал густой буковый лес. Весь арнаутский десяток из конного пикинерного полка, что был выделен для сопровождения фельдъегерей, стоял уже возле повозок. Капрал пехотинцев о чём-то коротко переговорил со старшим этого десятка, сверкнула, переходя из рук в руки, серебряная монета, и арнауты, шустро спрыгнув с коней, облепили обе повозки, пытаясь выдернуть их из грязи.
Бах! Неожиданно раздавшийся выстрел сбил наземь единственного оставшегося верхом командира пикинеров и, как видно, послужил общим сигналом для нападения на конвой. Возле повозок раздалось несколько пистолетных хлопков, и сверкнула сталь клинков. К фельдъегерской карете выскочила из лесных зарослей дюжина разношёрстно одетых и что-то орущих на турецком и на валашском языке мужиков. В руках у многих из них были пистолеты и сабли, а парочка так и вовсе бежала с пехотными фузеями наперевес. Всеми ими, похоже, сейчас заправлял человек в мундире русского унтер-офицера. В его руке дымился драгунский гладкоствольный карабин, как видно, выстрел из которого и послужил тем сигналом к атаке.
– Koçlara ateş etmeyin! Arabadaki herkesi canlı götürün! Muhafızları kılıçlarla yenin! (Не стрелять, бараны! Всех в карете живыми брать! Охрану саблями бить! – тур.) – проорал он, и Баранов, пристроившийся возле Лёшки, радостно зашипел: – Ну вот ты и попался, голубчик! Этого надо взять, Алексей, действуйте, егеря!
Дальше уже время полетело стрелой. Бах, бах! – разрядил с кучерских козлов в подбегающих оба своих пистолета усатый фельдъегерь. Лёшка первым выкатывался из двери кареты и краем глаза заметил какое-то мелькание в прилегающих к дороге кустах.
Бум! – сухо хлопнул выстрел из нарезного оружия, и фельдъегерь, пробитый пулей, свалился с кареты. Бах! – Лешка, стоя на корточках, разрядил фузею в первого подбегающего. Он резко выпрыгнул вперёд и круговым движением со всего размаха влепил прикладом ружья по голове следующего атакующего.
Бах! Бах! Бах! – раздались частые выстрелы высыпавшей из кареты и уже развернувшейся для боя команды.
Бабах! Бабах! – сработали обе гренады, выброшенные в сторону запутавшихся повозок. Там раздался истошный вой и стенания. Обе повозки разом расцепились, и обезумевшие от страха, посечённые осколками кони, давя и сшибая людей в солдатской форме, ринулись в разные стороны.
– Этого живым брать! Стоять, Уткин! – проорал Баранов и, пригнувшись, бросился к руководившему нападением унтеру.
«Точно, так это же сержант из нашей армейской канцелярии, ну и гнида!» – подумал Лёшка и, бросив в грязь свою треснувшую в прикладе фузею, разрядил оба пистолета в мечущихся врагов. Те же, сами превратившись разом в жертву, как видно, совершенно ошалели от всего здесь происходящего и, потеряв в первую же минуту боя половину людей, теперь только и помышляли, как бы им поскорее сейчас скрыться с этого опасного места.
Унтер развернулся и побежал к зарослям.
– Стой тебе говорят, не уйдёшь, стой, Уткин! – Офицер-контрразведчик выстрелил поверх его головы из пистоля. Предатель пригнулся, и Баранов бросился вперёд. Бах! Бах! – раздались два выстрела из придорожных кустов, и обе фигуры свалились на землю рядом. Секунд-майор поднялся и на четвереньках подполз к шпиону. У того во лбу зияло большое входное отверстие, затылочную же кость у него полностью вышибло пулей.
– Ванька, за мной, – Егоров пронёсся мимо Баранова со своим самым маленьким егерем Ваней Кнопкой. Впереди был враг, который лишил их такой вожделенной добычи, шпиона, ради которого это всё здесь и затевалось.
Пробегая мимо куста с утоптанной возле него землёй, Лёшка заметил лежащую в опавшей листве гладкоствольную фузею и пистолет.
«Скидывает оружие, гад! Налегке хочет уйти! Странно, но ведь самый первый его выстрел был из штуцера, я не мог его спутать с фузейным. Никак не должен он успеть перезарядиться, времени бы ему просто на то не хватило», – думал Лешка, скользя между буковыми стволами.
– Ваня, возьми чуть левее! – отдал он приказ бегущему за ним следом солдату. – Рядом он должен быть, опытный волк, ты осторожнее только с ним будь!
Егеря разделились. Отпечатков подошв на земле не было, под ногами была молодая поросль, старые стволы деревьев и сбитые ветром ветки. Листвы на кронах уже практически не было, и обзор в лесу сейчас был хорошим.
«Ну где же ты, где? Я чувствую, что он должен быть где-то совсем рядом! Только вот где?» – тукала в голове мысль.
Бум! С левой стороны раздался недалёкий пистолетный выстрел, а за ним и короткий вскрик. Лёшка перехватил поудобнее свою саблю и ринулся на звук. В небольшом лесном прогалке между двух огромных буковых стволов над лежащей на земле зелёной фигурой склонился человек в офицерской треуголке и со штуцером поверх плаща-епанчи.
Под ногами у Лёшки хрустнула ветка, и человек в русском мундире медленно повернулся к Егорову.
– Опять это ты, неугомонный! – с хрипотцой протянул офицер. – Всё никак не успокоишься, всё лезешь везде, мальчишка. – На Егорова со злой улыбкой глядел капитан Светильников.
Всё мгновенно сложилось в голове у Алексея. В канцелярии главного квартирмейстерства армии работали два турецких агента. И этот, находясь в должности старшего над всеми писарями, имел свободный доступ ко всем особо важным документам. Похоже, он-то и был главным агентом турок, а этот унтер Уткин был уже у него подручным, нужным для исполнения своих тайных и хорошо продуманных дел. Уткина он сейчас убрал, и теперь, для того чтобы скрыться, ему осталось лишь убить Лёшку, ибо только он его видел, не считая Кнопку. Ваню Кнопку, которого он только что здесь убил.
Тело среагировало на подсознательном рефлексе. Пистолетная пуля обожгла его левый бок именно в тот момент, когда Лёшка выпрыгнул резко вправо. Хороший стрелок! Навскидку бил стоя на корточках, даже и не целясь!
Капитан отбросил в сторону разряженный пистолет, вскочил резко на ноги и, скинув с плеча штуцер, крутанул своей карабелой:
– Зарядиться я не успел, уж прости, Егоров. Ты же штуцера любишь, его пуля бы тебе как раз подошла! Ну да ничего, и твоя карабела не хуже штуцера будет, не зря же ты мне её подарил, – и он, улыбаясь с издёвкой, пошёл на Лёшку.
Фехтование холодным оружием было у Алексея самым слабым боевым навыком. Те наработки, что он уже приобрёл, не шли ни в какое сравнение с умением капитана биться длинным клинком. Это было очевидно обоим, и в глазах Светильникова уже читалось торжество.
Секунда, и из раскрытого кармашка швырковые ножи легли в ладони егеря. Светильников, ринувшись вперёд, делал замах, а Лёшка, падая назад на спину, уже послал ножи в капитана. В семи шагах от хозяина оба клинка резанули живую плоть, а он сам, крутанувшись на земле, уже стоял в трёх метрах от того места где остро отточенная сабля вспорола землю. Алексей отступил ещё немного назад и достал из ножен своё последнее оружие – гольбейн, больше у него ничего, не считая двух разряженных пистолетов, не было. Его гусарская сабля лежала там, где замер с опущенной к земле карабелой капитан.
Светильников простонал и выронил свой клинок. Он попробовал сделать шаг в сторону, но его левая нога подломилась, и капитан как-то неловко, боком, упал на землю. Из его правого предплечья и из левой лодыжки торчали, вызывая страшную боль, небольшие кованые ножи.
– С..ка, я тебя убью, щенок! Я вас всех резать буду. А-а-а-а! – и он, попытавшись выдернуть сталь из раны в руке, истошно заорал. – Больно!
– Лежи, не дёргайся, мразь. Иначе кровью истечёшь и прямо тут же, в грязи, сдохнешь! – Лёшка пнул в сторону карабелу и свою гусарку. Помогать врагу он пока не хотел, пусть пока лежит и думает, как ему жить дальше или как умирать. Всё равно он уже больше не боец. В первую очередь Егорова волновала сейчас судьба Вани.
Лешка, подбежав к деревьям, опустился на коленях перед егерем. На груди его зелёного доломана виднелась пробоина с кровавым подтёком, но умер Кнопка не от пули, шея солдата была перерезана. Как видно, Светильников подстрелил, а затем добил Ваню уже лежащего, и, наверное, как раз в этот самый момент к ним-то и выскочил Егоров, заслышав пистолетный выстрел. Возле егеря лежал тульский штуцер, машинально схватив его, Лёшка проверил оружие. На полке замка был уже засыпан порох, курок стоял на предохранительном взводе, а в глубине ствола виднелась не добитая до основного заряда пуля. Буквально минуты не хватило капитану, чтобы дозарядить своё нарезное оружие.
«Вот гад, за это время раз пять мог бы из своей фузеи пальнуть, но ведь он время тратил именно на зарядку винтовки, – подумал со злостью Егоров. – Как видно, ему позарез был нужен один, особенно точный выстрел. Пристрелить гада, и вся недолга, сколько народа из-за него уже легло! И Ваня, его Ванюшка, с кем они прошли столько боёв и тревог. А ну как вывернется мразь, выторгует себе жизнь в обмен на особые сведенья! Такой вполне может…»
Пуля забита до предела, Лёшка взвёл курок кремневого замка на боевой взвод и подошёл к капитану. Тот, лёжа и постанывая на земле, смотрел на егеря мутным полуобморочным взглядом. Подпоручик направил ствол в голову предателя и положил палец на спусковую скобу. Светильников прикрыл глаза и замер.
«Нет, не могу, не могу я вот так! – ругал сам себя Лёшка. – Нужно было его во время схватки кончить, а не так вот, лежащим и беспомощным. Не палач я, не то воспитание, блин! Хоть бы приказ был его ликвидировать, что ли!»
Но приказ был взять шпиона живым, а коли Уткина они уже потеряли, то капитана нужно было оставлять. Лёшка глубоко вздохнул, перевёл курок штуцера на предохранительный взвод и перекинул его на ремень через плечо.
– Руку давай сюда, гад!
Кровоток ран он перекрыл, перетянув конечности выше пробоин теми импровизированными матерчатыми жгутами, что всегда были у любого егеря команды, и уже потом вырвал из них швырковые ножи. Светильников вскрикнул и потерял сознание.
– Ничего, такие просто так не умирают, тебе ещё предстоит петь долгую песню у нашей контрразведки, капитан. Всё там, гад, расскажешь, перед тем как к стене встать, – бормотал Лешка, обрабатывая и бинтуя раны чистой материей.
– Вашбродь! Ляксей Петрович! – послышался отдалённый крик нескольких знакомых голосов.
– Здесь я, сюда ступайте, братцы, – откликнулся Егоров. – Макарыч, сюда!
Через пять минут подле лежащего на земле Вани стояли со снятыми картузами четыре егеря.
– Э-эх, Ваня, Ваня. Не уберёгся паря, а ведь такой шустрый и ловкий солдат был. Ещё их Сиятельство наш главнокомандующий на награждении после первого выхода на Журжу сказал, мал, дескать, да удал паренёк, а вот гляди же, как вышло, – и бывалый сержант с проседью на висках покачал головой. – А с этим-то чего делать? – и он, нахмурив брови, кивнул на Светильникова.
– Потап с Осипом, вы выносите Кудряша. Ну а вы, Макарыч, вместе с Живаном несёте этого, – распорядился подпоручик. – Чтобы живым только его до командования доставить. На нём тысячи жизней наших солдат уже висят, и за каждую с него нужно спросить. Нельзя ему просто так умирать, Макарыч, ну никак нельзя, дядь Вань, – и он посмотрел внимательно на старого егеря.
– Да знамо дело, что уж мы, совсем теперяча без понятия? – протянул в ответ Дубков. – Доставим целехоньким его, даже не сумневайтесь, Ваше благородие.

Глава 4. К лесному хутору

Возле места недавнего боя на тракте царила рабочая суета. Гарцевали на конях гусары ахтырцы. Сновали по обочинам и по ближайшим к дороге зарослям спешенные драгуны. Вот двое из них за ноги и за руки вытащили из кустарника тело в солдатской епанче и перевернули его вверх лицом.
– У-у басурман! И морда-то у него турецкая! На нашего мужика-то ну никак он не похож! – проворчал молодой высокий драгун.
– Да ты под епанчу-то его глянь, Петро! У них же там у всех своё одеяние вместо мундира, так, лишь бы прикрыться сверху от первого взгляда, – посоветовал солдату драгунский капрал и крикнул свободной паре: – Туды идите, там за деревом ещё один лежит в нашей форме, без затылка. Сюды давайте, к его высокоблагородию тащите оного!
– Да толку-то, я его уже всего осмотрел. Всё, мертвец он уже, никакого спроса теперь с него нет! – и Баранов, дёрнув в сердцах рукой, вскрикнул. На правом его плече виднелся кровавый подтёк. Задание было практически провалено, взять живым шпиона не удалось, и с его смертью многие концы турецкой агентурной сети теперь просто-напросто обрывались. Нужно было думать, что он скажет главному квартирмейстеру армии и представителю от военной коллегии.
– Вашвысокоблагородие, господин майор, принимайте работу, – вышедший из леса егерский офицер устало кивнул за спину. За подпоручиком топали две пары солдат, тащивших какие-то тела. От переносимого первой парой послышался громкий стон.
– Что такое, вы кого там из леса несёте, Егоров,? – вскочивший на ноги Баранов застыл, напряжённо всматриваясь в подходящих.
– Да вы сами гляньте, господин майор!
Первая егерская пара положила перед «контрразведчиком» человека в окровавленном мундире офицера русской императорской армии. На его груди блестел капитанский горжет. Раненый опять застонал и открыл глаза. На Баранова смотрел старший всего делопроизводства Первой дунайской армии капитан Светильников собственной персоной.
– Что-о?! – глаза майора широко раскрылись. Он в изумлении взглянул на Лёшку. – Этот-то как тут оказался?!
– Да так же, как и его сподручный, Ваше высокоблагородие. Одного поля они ягоды, только вот ягоды эти волчьи, – сплюнул со злостью егерь. – Ваню Маленького моего убил, гад, да и мне слегка шкуру оцарапал. Вы извиняйте, Ваше высокоблагородие. Не смог я его в целости и в сохранности к вам доставить, искусным в деле смертоубийства сей оборотень оказался. Непременно бы меня кончил, да видно вот Бог сберёг. Ну и ножички, конечно, пригодились, – и он погладил небольшой кожаный чехол, висящий на поясном ремне.
Баранов уже был около Светильникова. Быстро проверил наложенные на раны повязки и матерчатые стягивающие конечности жгуты. Похлопал капитана по щекам и задрал веко у закрытого глаза.
– Смурной он совсем, Лёш, видать, кровью хорошо истёк. Боюсь, не дотянет с такими-то ранами до Бухареста.
– Этот-то? – фыркнул Лёшка. – Да он сейчас больше придуривается, чем есть на самом деле. Ещё как дотянет! С пару неделек отлежится и как козлик скакать будет, в оба глаза придётся за ним глядеть, кость-то у него целая, – Алексей снял стягивающие конечности жгуты и с удовлетворением оглядел повязки. – Всё, кровь остановили, можно уже паковать в карету гада!
В это время к ним подбежал тот подручный Баранова, что исполнял ранее роль «человека из-за реки».
– Сергей Николаевич, я там наскоро допросил тех троих, что мы на дороге живыми взяли. Так один из них, который в нападении на араутов играл роль нашего капрала, посвящённым в планы этих оказался, – и он кивнул на дюжину застывших на земле фигур. – Они меня с бумагами должны были на хутор лесника доставить. Говорит, что это недалеко отсюда, чуть дальше по тракту перед Урзечени будет поворот направо и далее лесной дорогой ещё часа два ходу. Говорит, на хуторе этом у них человек пять всего осталось, все остальные здесь при деле были. Так вот именно на этот хутор и должна прийти подмога из-за реки, чтобы забрать меня с бумагами, ежели у них тут всё как надо выгорит. Что делать-то будем, может, наших драгун и ахтырцев им на перехват вышлем?
Баранов немного подумал и обратился к командиру егерей:
– Егоров, как скоро твои люди сюда подтянутся?
Лёшка прикинул и пояснил старшему офицеру:
– У меня ведь не конница, господин майор. Такой верховой подготовки, как у ахтырцев или у тех же драгун, нету, да и одолженные кони их не знают. Думаю, что на полчаса и даже на чуть больше от них мои ребятки отстали, там ведь и равнение по самому слабому в дороге идёт. Но ещё немного, и, пожалуй, уже можно будет ждать егерей.
– Тогда делаем так, – принял решение Баранов. – Я беру Светильникова и под охраной драгунской сотни везу его в Бухарест, в главное квартирмейстерство. Ты рассаживаешь своих людей по двум захваченным крытым кибиткам и с моим человеком, да, вот с этим ряженым капралом, двигаешься на лесной хутор. Забираешь его у тех пятерых разбойников, что в нём остались, и садишься со всей своей командой в засаду. Вам в помощь будет сотня гусар из Ахтырского полка во главе с ротмистром Гущинским, с кем ты уже и так хорошо знаком. Расположите её в укромном месте недалеко от хутора, ну а дальше уже действуйте по обстановке. Всё это нужно делать быстро, сам понимаешь, протянем время или спугнём турецкую подмогу раньше, чем нужно, только мы её тогда и видели. Хорошая конница у них воевать прекрасно умеет, не мне об этом тебе рассказывать.
– Да уж, – кивнул головой Лёшка. – У меня и у моих ребят с некоторой её частью есть свои личные счёты!
– Ну вот, глядишь и сочтётесь. Плохих джигитов турки сюда не пошлют, слишком уж тут важное дело для них. Ладно, вы здесь с моим человеком пока сами всё обговорите, а мне этого везти нужно, – и Баранов брезгливо кивнул на лежащего у куста Светильникова. – По дороге твоих встречу, подгоню их, чтобы они быстрее сюда двигались.
В фельдъегерскую карету загрузили пленного капитана, в неё же влез сам Баранов и ещё один спешившийся драгунский офицер.
– Пошли, родимые! – громко гаркнул кучер, щёлкая кнутом, и повозка в окружении конного конвоя рванула в южную сторону.

– Ну что, будем по-настоящему знакомиться или и дальше будем в тайны играть? Как-никак нам скоро опять в бой идти, да и начальство вон наше уехало, – Лёшка сидел на корточках напротив человека Баранова и орудовал шомполом в стволе трофейной фузеи.
Тот посмотрел внимательно на Лёшку, усмехнулся и, встав с подстилушки, представился, хлопнув по сырой земле каблуками: – Поручик Озеров, Михаил Александрович, главное квартирмейстерство Первой дунайской армии, для друзей можно – Мишель, ну, а уж для самых близких – Мишка.
Лёшка прислонил к дереву ружьё, так же манерно, как и его собеседник, топнул подошвами своих коротких егерских сапог и улыбнулся: – Подпоручик Егоров Алексей Петрович, особая егерская команда главного квартирмейстерства, для друзей можно просто – Алексей, ну а для самых близких – Лёшка. Не видал я вас при штабе, Михаил, наверное, не часто там бываете?
– Это да, я там крайне редко бываю, такая уж у меня служба, – подтвердил Озеров. – Да и вы там, сказывали, не частый гость?
– Всё верно, от начальства подальше, а к кухне поближе, – усмехнулся Лёшка. – Ну что, скоро мои егеря прискачут, будем по двум кибиткам рассаживаться и в путь? Думаю, по человек пять в каждую, если хорошо потеснимся, смогут влезть?
– Да нет, Алексей, если вы, конечно, позволите мне вас так называть. Одну кибитку из двух трофейных после взрыва гренады лошади в овраг на всём скаку вынесли, там у неё переднюю ось всю напрочь вырвало. Да ещё и коней хорошо осколками посекло, ладно хоть они вторую собой заслонили и на себя всё приняли. Та же, другая, недалече среди деревьев застряла, и вроде как серьёзных повреждений у неё нет. Так что у нас теперь только лишь одна повозка для дела осталась.
– Ну что же, Мишель, придётся опять, как вот только что, давеча, рисковать, – вздохнул Егоров. – Главное, это первые секунды выиграть, пока там нас не опознали. А этот капрал ряженый захочет ли нам помочь?
– А то как же, – усмехнулся Озеров. – Он ведь из дезертиров сам, и действительно бывший капрал Новгородского полка, после ранения и сражения под Браиловым, вот уже год как на вольных хлебах промышляет. А в эту шайку, сказывает, только этой весной прибился и уже два раза со своими подельниками на наших егерей нападал. Жить очень хочет, подлец, знает, что ему теперь грозит, вот и зарабатывает себе на каторгу.
С южной стороны тракта послышалось конское ржание и шум множества копыт. К недавнему месту боя подходила кавалерия. Вскоре, как говорится, тут яблоку не было места упасть. Подошла сотня ахтырских гусар во главе с ротмистром Гущинским, а позади неё тряслись верхом три десятка егерей.
– А этот-то что тут делает? – Алексей строго посмотрел на Макарыча и кивнул в сторону стоявшей навытяжку фигуры.
Сержант виновато склонил голову.
– Извиняйте, вашбродь, моя это вина, ваше право казнить или миловать, однако Федька у нас самый лучший из лесовиков будет, да и по стрелковой премудрости ему равных в нашей команде нет, а тут бой в лесу намечается и ещё неизвестно с каким противником. Он всё осознал уже, Ляксей Петрович, прочувствовал, так сказать, а последний из причитающихся в наказание ночной караул он как раз перед самым нашим выходом отбыл. Ну, говори, Федька, прочувствовал ли ты вину свою, дурень, каешься за грехи тяжкие, а, бестолочь?!
Цыган с самым несчастным лицом быстро-быстро закивал головой и выдавил, перекрестившись, свою самую страшную клятву:
– Чтоб мне пусто было! Да чтобы я всю жизнь голодным ходил и наесться бы никогда не смог! Никада без разрешения старших более бродить не буду. Только всё со спросом и с благословением господ командиров. Простите великодушно, Ваше благородие! Дозвольте мне нашей команде в энтом деле поспособствовать и за Кнопку отомстить? А насчёт кашеварства, так я завсегда рад стараться, на всех привалах этого и какого только вы прикажете выхода буду теперяча пищу готовить!
– Да оставь ты чернявого, – тихонько шепнул Гущинский. – Ты ещё не знаешь, как мои гусары безобразничают на постое, и никому бы того лучше не знать. А этот вон ведь как искренне кается, хотя и видно, что настоящий плут.
– Хорошо, – свёл брови Егоров. – Считай этот выход, Лужин, как своё испытание. Домой вернёмся, ещё подумаю, что с тобой далее делать. А пока иди вон могилку подправь, скоро Ваню Кнопку хоронить будем. На вечный покой егерь в землю Валахии лёг. Последний долг нужно будет солдату отдать.

Через три часа одинокая, крытая чёрной кожей кибитка выехала с петляющей лесной дороги на большую поляну. Хутор лесника стоял в укромном месте и был обнесён продольным забором из жердин. Проникнуть между ними труда не составляло, был он выставлен скорее для того, чтобы со двора в лес не разбредалась бы скотина, чем для обороны от человека. Но рисковать понапрасну не хотелось, неизвестно, из каких строений сейчас целились хозяева в прибывших к ним «незваных гостей». С цепи рвался большой кобель, перебудивший своим лаем, наверное, уже всех лесных обитателей. А хозяев хутора всё не было видно. «Наблюдают, похоже, присматриваются», – подумал Егоров.
– Эй, Дрэгос, открывай ворота, и мы, и наши кони устали, все уже давно жрать хотят и чего-нибудь ещё выпить! – крикнул правящий повозкой капрал. Раненый, что сидел с ним рядом, поправил широкий полог, прикрывающий их от летящей из-под копыт грязи. На его голове была намотана окровавленная повязка, и со стороны он производил впечатление ослабшего человека, привалившегося к возничему.
– Тихо, тихо, Емеля, только не дёргайся, если здесь что-то не так пойдёт, то я тебя самого первого пристрелю! – прошипел Озеров, вдавливая в бок возничему дуло пистолета.
Стукнул засов на большой дубовой двери дома. И из него вышли трое мужиков. Двое были вооружены ружьями. Первый же, высокий и заросший густой чёрной бородой детина, держал в своей левой руке пистолет, а его правая сжимала широкий тесак.
Тот, что был с тесаком, выругался на валашском и, кивнув своим товарищам на кибитку, что-то им с усмешкой сказал. Мужики залопотали ему в ответ, закинули за спину на ремни свои ружья и распахнули широкие ворота из всё тех же жердин. Повозка вкатилась во двор и остановилась прямо возле бородатого. Тот засунул тесак в ножны и с опущенным вниз пистолетом шагнул к ней. Боковой полог в его руках откинулся в сторону, и ему в лоб резко ударил приклад фузеи. Бах! Бах! – раздались пистолетные выстрелы с передних козлов, укладывая на землю тех двоих, что только что закрыли за повозкой ворота. Из кибитки выскочила пятёрка егерей вместе с Озеровым, и все они шустро рассыпались по двору, а на козлах кибитки застыл с совершенно ошалелым видом капрал. Из открытого окошка дома высунулось ружейное дуло, раздался выстрел, и капрала сбило с повозки тяжёлой пулей.
Бах! Бах! – хлопнули фузеи, посылая свинец в окно. Бах! Из дверного проёма высунулось ещё одно дуло, и от колодца, за которым прятался Лёшка, откололо большую щепу.
«Точно бьют, хорошие эти лесовики стрелки», – подумал он, засыпая в ствол ружья порох из надкусанного патрона.
– Пока к дому не лезем! Всем схорониться и перезарядить всё своё оружие. Неизвестно сколько их там всего, капрал говорил про пятерых, а вдруг и больше будет! – крикнул он ребятам и, вкатив в дуло завёрнутую в патронную бумагу пулю, протолкнул её до порохового заряда шомполом.
– Так, одну гренаду из сумки сюда, – и в его руку лёг чугунный шар с пупырышками дроби и картечи. Кобуры открыты, пистолеты на боевом взводе, всё было готово к броску.
– Ребята, сразу после взрыва бейте по окнам! Мишель, приготовь пистоли, бежим вместе к дому!
Лёшка ударил кремнем о кресало, раздул воспламенившийся от искр трут и поджёг фитиль гренады. Раз, два, три, четыре. Получайте! – и чугунный шар улетел в сторону приоткрытой двери.
Бабах! – над головой с визгом пролетели осколки и картечины, а перед дверью клубилось облако от сгоревшего чёрного пороха. Бах! Бах! Бах! Лёшка с поручиком неслись к двери под звуки выстрелов прикрывающих их егерей. Обороняющиеся, как видно, немного ошалели от всего этого, и Егоров ласточкой влетел в дверной проём. Он кувыркнулся вбок, и тяжёлый приклад ударил в то место, где только что была его голова.
– Поздно, дядя! Бах! Бах! – оба пистолета в упор ударили по мужику.
– Nu trage! Milă! Нет стрелять. Милости руссо! – Второй валах под дулами пистолетов Озерова бросил на пол своё разряженное ружьё и, подняв руки, опустился на колени. – Стрелять нет! Дрэгос служить руссо господин.
– Ага, – усмехнулся поручик. – Как только хорошо припекло, так и по-русски понимать научились, и уже готовы служить русским! Кто ещё в избе есть, а ну быстро говори?!
В дом ворвались егеря и начали его бегло осматривать. Кто-то проверял сундуки и клетушки, Цыган полез на чердак, а Живан нашёл под половиком железное кольцо и потянул его на себя. – О, командир, да тут подполье есть, можемо туда гренаду кинуть?
– Там мая семья, там маи диты! Господин, я служить руссо. Не убивать мая семья! – Дрэгос умоляюще сжал руки на груди.
– Мы с детьми и бабами не воюем, – проворчал Озеров. – Скажи, чтобы все наверх выходили, да и сам встань с колен!
Из подпола вылезла бабка и довольно молодая женщина с тремя детьми. Самая маленькая девочка сидела у матери на руках.
– Ладно, вы тут сами беседуйте, а мы с ребятами пока двор хорошо проверим, да и осмотримся вокруг, – кивнул на семью лесника Лёшка, и егеря пошли на выход.
– Хорошо, – согласился поручик, – только бородатого там проверьте, он нам для второй части плана вместе с Дрэгосом может пригодиться.
На хуторе кроме жилого дома был ещё сарай для скотины, конюшня и что-то типа амбара или большого склада. Именно используя все эти постройки и нужно было связать боем прибывших из-за Дуная турок. И теперь Лёшка всё это внимательно осматривал, особенно тщательно проверяя чердаки и верхний сенник сарая. Стены у всех строений здесь были выложены из толстых брёвен. Как видно, со строительным материалом у Дрэгоса никаких проблем не было, ведь лес-то был всего лишь в какой-то паре сотен шагов. Через минут пятнадцать у Алексея на руках была грубо расчерченная на бумаге элементарная схема «огневых позиций» с направлениями ведения огня и с местами расположения стрелков.
Егеря за это время отлили водой из колодца бородатого, и с ним теперь «плотно» общался офицер контрразведчик, а вскоре на хутор прибыла уже и вся команда.

– Ваше благородие, ротмистр Гущинский велел вам передать, что он со своими полутора сотнями гусар занял полянку в верстах трёх от хутора, – докладывал командиру Макарыч. – Ближе подходить его благородие не схотел, ибо турка, как он сам сказал, тоже ведь вовсе не дурная. А ну как она увидит, что здеся в округе много конницей натоптано, вот и не решится тогда сюды к нам в ловушку заходить. И он ещё в Бухарест за подмогой послал, никто же ведь не ведает, сколько вообще сюды гостей заявится.
– Всё ясно, Иван Макарович, сейчас быстро перекусывайте сухим порционом, не разжигая костры, и я вас расставлю по своим местам. Вечереет вон, скоро уже можно, как ты сам выразился, этих самых «гостей» звать. А я пока пойду с поручиком посоветуюсь, он, похоже, уже закончил свои допросы валахов.

Глава 5. Засада

Три сотни регулярной турецкой кавалерии сипахов с полусотней беслы переправили по холодному осеннему Дунаю пятью верстами ниже Силистрии. Как ни спешили паромщики, но закончить её быстро не удалось. Кони шарахались от огромной реки, и отряд смог собраться на левом берегу в лесу уже только под утро.
Командир конного алая (полка) Кадир злился, порученное ему самим бейлербеем (командиром всей конницы сипахов) важное дело могло запросто сорваться. предстоял дальний, тайный бросок в глубину занятой русскими Валахии, так ещё и пришлось оставить на своём берегу основные силы алая. В дело пошли только его самые лучшие и преданные делу султана воины. Не такие, конечно, как эти надменные беслы, что держались обособленно от всех, но очень даже неплохие всадники, принимая во внимание, какие огромные потери понесла турецкая конница от русских в это лето. Теперь нужно было за сутки пройти по лесным дорогам в тайное место под Узерчине и вывезти оттуда так необходимых самому визирю людей. Надо было спешить, русские тоже не дремали, и их разъезды из казаков и гусар могли их легко обнаружить. Ладно, от них-то они смогут отбиться, но а если те наведут на отряд уже большие силы? Уйти обратно с важными людьми будет очень и очень трудно. Русские уже научились неплохо воевать не только своей страшной пехотой и артиллерией, но и всё усиливающейся с каждым годом конницей. Если же так сложится, что их настигнут, сипахам придётся всем лечь под русскими саблями, пока эти беслы будут уходить с особым грузом. Так что это дело было очень рискованным.
– Волки-то вполне смогут скрыться с такими-то конями и вооружением, пока мы там будем умирать, – и Кадир с завистью посмотрел на всадников из личной гвардии султана. Её полусотник, одетый в длинный чёрный войлочный плащ и в волчий малахай на голове, подъехал к командиру алая и с кривой непочтительной улыбкой поинтересовался о причине задержки.
– Задерживается один паром, – ответил «волку» Кадир. – У этих разинь вечно что-нибудь выходит из строя на реке.
Фарханг посмотрел на небо, втянул, словно хищный зверь, холодный и влажный воздух и посмотрел пристально в глаза командиру отряда. – При всём уважении к вам, агай, скоро уже ночь начнёт отступать. Если ваш алай отсюда сейчас не двинется, то моя полусотня уйдёт одна, но тогда и вся слава достанется только беслы. А вам и вашим родственникам придётся ответить за неудачу перед самим визирем. Оставьте тут десяток людей, чтобы они сообщили опаздывающим, что мы уже ушли, их не дождавшись. И пусть они идут отдельным дозором к Журже. Хоть немного, но эти воины оттянут на себя русских и отвлекут тем самым их от нашего отряда.
Кадир с трудом сдерживался, чтобы не отчитать этого наглого и неуважительного беслы. Он ещё будет командовать целым командиром алая! Но вспомнив, как ему настрого приказали прислушиваться к словам этого полусотника, вынужден был всё же сдержаться. Наживать себе врагов среди тех, кто охраняет самого султана, ему не хотелось, и он лишь проворчал, отворачиваясь от дерзкого взгляда этого «волка»: – Мало вам тех двух сотен лёгкой конницы акынджи, что уже и так отводят глаза русским. Так ещё и мои три десятка под русские сабли кидаем.
Фарханг, разворачивая коня, фыркнул: – Они воины, и их дело умирать во славу султана. Я готовлю свою полусотню к выходу, уважаемый.

Ночь прошла спокойно. По всем расчётам турки должны были тут появиться ближе к обеду. Эти места только год как были заняты русской армией, до этого же они были османской провинцией, разумеется, все дороги здесь противнику были прекрасно известны. Оставалось только теперь его ждать и быть готовым к бою. Тридцать восемь стрелков, включая и поручика Озерова, занимали свои распределённые огневые позиции. Позавтракали, а потом и пообедали сухим порционом из вещевых заплечных мешков. В ход сейчас шло сыровяленое мясо – бастырма, плоская колбаса из баранины и говядины – суджук, сыр, сухари и сухофрукты, запиваемые водой из фляг. Это была вполне уже привычная еда егерей на их дальних выходах.
Занимали свои места парами, один отдыхал, а другой в это время вёл постоянное наблюдение. В случае боя вдвоём бойцам предстояло и обороняться. Один должен был вести огонь, а второй бы в это время перезаряжался.
Прошёл обед. Вечереет в ноябре рано, ещё немного – и темнота скроет все подходы к хутору. Было видно, что Озеров заметно нервничает. Ему предстояло играть самую опасную роль в этом деле – убедить совместно с хозяевами хутора, что они именно те люди, которые так нужны туркам, и постараться по возможности выманить их поближе к стволам егерей. Но время шло, а турецкого отряда всё не было. Какой раз уже приходило на ум, что вторая часть плана задуманной ими операции сорвалась, и турки не рискнут отдалиться так далеко от своей территории.
Во дворе вдруг резко залаял кобель. Михаил с Лёшкой переглянулись. Неужели они дождались?
– Дрэгос, открой дверь и выйди к воротам. Дальше поступай так, как мы уже с тобой договаривались. И помни, что на тебя смотрит десяток стволов, будешь делать с Михаем всё, как мы договаривались, вам это обоим зачтётся, и вы все останетесь живы.
Хозяин хутора с бородатым подручным согласно кивнули, и лесник в сопровождении переодетого Цыгана вышел на улицу.
– Эй, кого там к ночи принесло, покажись? – крикнул валах.
От опушки леса в сторону ворот вылетела пятёрка всадников и остановилась с наведёнными на них карабинами, не доезжая пары десятков шагов.
– Кто вы и что вам нужно? – спросил их осипшим голосом лесник.
Тот, что был впереди пятёрки, привстал на стременах, оглядел цепким взглядом весь хутор и процедил сквозь зубы: – Я онбаши (унтер-офицер) султанской кавалерии Орхан. Мы прибыли сюда по приказу сераскира из-за реки. У вас есть для нас русский и его бумаги?
– Опусти ружьё, дурак! – крикнул Дрэгос Цыгану. – Не видишь, что ли – это наши доблестные воины из-за Дуная. Они заберут то, что им нужно, а нас богато одарят! – Цыган что-то глухо проворчал и закинул своё ружьё за спину.
– Да, господин Орхан, этот русский, или, вернее, серб, сейчас у нас в доме, так же как и другой, который тайно служил султану под личиной главного писаря у самого их главнокомандующего. Он-то и помог нам поймать того, кого и было нужно, но мы потеряли очень много своих людей. Русские так сильно сопротивлялись, – причитал лесник. – Надеюсь, за наш риск и за все труды нам хорошо заплатят?
– Заплатят, заплатят, – ощерился онбаши. – Открывай ворота! – И пятёрка верховых в сопровождении лесника и Цыгана въехала во двор.
Трое всадников спрыгнули с коней и заскочили в дом, командир же со здоровенным воином остались сидеть верхом, держа своё оружие наготове.
Через пару минут их разведчики выскочили из избы и доложили:
– В доме четверо мужчин и семья хозяина. Один в русском мундире связан верёвками, второй говорит хорошо по-турецки и сказал, что он наш лазутчик и у него важные бумаги к сераскиру. Двое остальных из местных.
– Хорошо, осмотрите сараи и быстро ко мне, – кивнул Орхан, заходя в дом, и тройка кинулась осматривать строения во дворе.
«Осторожные, гады, таких просто так на мякине не проведёшь», – подумал Лешка, прислушиваясь к тому, что сейчас делалось наверху. Он с Тимофеем, Ваней Кудряшом и Куртом сидел в это самое время в подполе и был готов выскочить наверх в любой момент, если бы что-нибудь там пошло не так. На самом острие сейчас были Михаил Озеров в роли османского шпиона, смуглолицый Фёдор и связанный Живан, играющий пойманного русского разведчика с документами.
Лазить по тёмным дворовым постройкам туркам не захотелось, и так один из них влетел в коровью лепёшку, а второй напоролся у входа в амбар на грабли. И постояв немного для порядка, ругаясь вполголоса, разведчики сипахов направились к командиру. И что это их онбаши так суетится сегодня, видно же, что всё тут спокойно! Похоже, этому Орхану выслужиться перед командиром алая захотелось, видно, субаши (сотником) надеется стать?
– Всё чисто, агай, в сараях никого нет, – доложились разведчики, и старший всей группы, ударив ногой Живана, вышел из избы во двор. Онбаши вскочил на коня и поскакал в сторону опушки, а вскоре из леса показалась голова большого конного отряда.
– Ох ты ж ё-моё! Сколько же вас сюда понаехало! – выругался сидящий на чердаке у оконца амбара Потап и щёлкнул, взводя курок штуцера. Степан, сидящий с ним рядом, приготовил к бою фузею и положил рядом обе свои гренады. Никто не ожидал прибытия к хутору таких больших сил, и побледневший Озеров нащупал за пазухой пистолет.
– Кто здесь главный писарь из штаба неверных, тот, которого так ждут у сераскира? – толмач угодливо кивнул и перевёл вопрос самого важного османского начальника.
– Принесите мне бумаги, я передам их господину! – крикнул на турецком в глубину дома Озеров. И с этой условной фразы время понеслось вскачь.
Бах! – первая пистолетная пуля влупила в коня командира алая. Озеров откинул разряженный пистолет в сторону и вторым выстрелом уложил одного из всадников свиты.
Бах! – Цыган разрядил ружьё с картечным зарядом в ошалевшую от неожиданности группу у дверей.
– А-а-а, – раздался вой и стенания раненых. Бах! Бах! Бах! – посыпались выстрелы из всех окошек, бойниц и из продухов строений.
Лёшка со своей группой уже вылетел из подпола, четверо егерей, два с колена, двое стоя разрядили свои гладкоствольные фузеи в мечущихся по двору всадников. Бабах! Бабах! – оглушительно грохнули первые гренады, разнося рой осколков и картечин.
– Этого сюда! – прокричал Озеров, подскакивая с Цыганом к подмятому конём османскому командиру. Ваня Кудряш выскочил следом и аж до ворот закинул свою гренаду. Лёшка с Куртом и Тимофеем в это время прикрывали всю «группу эвакуации». У каждого из них было по два пистолета и по десять секунд. За это время «группа эвакуации» успела отойти. Вокруг уже пели пули, сипахи пришли в себя и отчаянно пытались взять кровь врагов. Шлёп! – круглая тяжёлая пуля влупилась в бедро Курта, и Лёшка с Тимофеем, подхватив своего товарища под руки, затащили его в дом. Все заполошно дышали. Казалось, что эти первые две минуты боя стоили несколько часов тяжёлых учений.
– Ослободи ме! Одвежи ми руке! Вања, помози ми, друже! – кричал в волнении лежащий связанным серб. В лихорадке первых минут боя про Живана все совершенно забыли, и теперь он рвался в бой, но путы были такими крепкими.
– Ваня, к Живану! Тимофей, перевяжи Курта! Мишель, глянь пленного! – скомандовал Лёшка и кинул штуцер Светильникова Цыгану.
– Амнистия, Фёдор, всё, прощён! Ты опять штуцерник, веди бой! – и, выглянув из двери, выстрелил в гарцующего у ограды всадника с полковым значком. Байрактар выпал из седла, а пуля Фёдора сбила что-то орущего у ворот субаши.
В доме все бросились выполнять приказы подпоручика, и даже Озеров, признавая Егорова хозяином всего вот этого боя, согласно кивнул и бросился осматривать захваченного командира турок.
– Вниз, вниз всех веди! – крикнул Лёшка, забивая пулю в ствол штуцера, и лесник потащил свою семью к люку подпола. – И ты двигай, туда же давай! Что пнём встал?!
Бородатый валах с перевязанной головой протянул руку к ружью: – Я убье осман. Я не убье русси!
– О как приклад мозги-то на место ставит, ладно, держи, – пробормотал Алексей, пристально вглядевшись в глаза бородатому, и протянул ему ружьё. Тот открыл полку замка, проверил насыпку в нём пороха, затем кремень на курке, искоса глянул на Лёшку и на Тимофея с наведёнными на него стволами и усмехнулся: – Бедрос не люби осман. Осман убье семье Бедрос. – Он вскинул ружьё, прицелился и плавно выжал спусковой крючок. Бах! Последний из всадников, ковыляющий к лесу без лошади, рухнул на землю. Всё, в команде егерей на этот бой появился ещё один стрелок.
– Всем осмотреться! Унтера, доложить о потерях! – крикнул Лёшка в открытую дверь.
– У нас все живы, господин подпоручик, – раздался с чердака дома приглушённый голос Гусева.
– Конюшня, все живы, вашбродь! Сарай живы! – донеслись доклады унтеров Макаровича с Карпычем. – Амбар живы, только вот Борьке передние зубы отлетевшей щепой выбило, и все губы расшибло, – доложился капрал третьего десятка Трифон.
– Ну, легко отделались для первого раза! – Алексей присел возле Озерова, стягивающего верёвками руки и ноги пленному. – Что, важная птица или так себе?
– Более чем! Целого бигбаши послали, у сипаев они алаем, тысячей командуют! Считай, это как полковник, ежели под нашу армию его чин перевести.
– Ого! – аж присвистнул Егоров. – Видишь, Мишель, как тебя с твоими важными бумагами османы уважают, высоких гостей с приветами шлют, а ты их хлоп из пистоля, на землю и вязать! Грубый ты какой-то, вот никакого вежества в тебе нет!
– Это да-а, – поручик затянул последний узел на верёвке и посмотрел в открытую дверь. – За таким-то гостем скоро к нам и другие пожалуют, а у нас уже вон ночь на дворе.
Лёшка нахмурился. Да, своего полковника они нам просто так не отдадут, но и времени на долгую осаду у них тоже нет, вот-вот Гущинский со своими гусарами по ним с тыла ударит. Да и не дураки они, понимают, небось, что теперь отступить за реку спокойно у них уже не получится. Нам бы один штурм ещё отбить, но в темноте ночной бой вести ох как непросто будет! Нужно будет хорошо двор подсветить.
Подпоручик выглянул наружу и, убедившись, что живых врагов не было видно, пригнувшись, перебежал к колодцу.
– Братцы, тащите сухое сено, дерево, ветки и всё, что только из шибко горящего найдёте! Тришка, у себя в амбаре пошарь, там, у зажиточных селян завсегда скипидар, масло или дёготь для телег хранится. Всё сюда живо тащите! Фёдор, ты самый глазастый у нас, бери пяток самых шустрых ребят, закройте ворота, подтащите туда кибитку и облейте её скипидаром. Потом выйдите чуть за ограду, глядите там и слушайте. Как только османы полезут, нам шумните, свистните, а сами отходите поскорей и прячьтесь!
Всё закрутилось на дворе. Кто-то тащил из строений сухие доски, жерди и сено. Даже старые кадки, корыта и сани пошли у егерей в ход. С сенника выгрузили большой ворох просушенной соломы, в амбаре нашли всё то, что ранее перечислял командир.
– Быстро раскладываем костры из всего хлама вдоль забора так, чтобы наши строения в центре круга были. Смачиваем всё найденное маслом и всем остальным из посудин и готовьтесь, запаливайте труты. Как только Федька сигнал даст, поджигайте все кучи и тикайте на свои места. Скоро уже турки снова полезут!
Окончательно стемнело, и было видно только мелькание силуэтов, да слышался топот сапог, сопенье и приглушённый матерок. Команда готовилась к ночному бою.
Со стороны леса вдруг раздался резкий и грохнуло несколько выстрелов. «Ну всё, начинается!» – подумал Лёшка и отдал команду: – Поджигайте, братцы, и бегом в укрытия!
Ярко вспыхнуло пламя в одном конце двора, затем в другом, и вскоре все строения хутора оказались словно бы в кольце костров. Всё, что было в зоне видимости ста, ста пятидесяти шагов, просматривалось из них превосходно. А за пробежавшим егерским дозором Цыгана показались густые цепи спешившихся турок. Лёшка совместил мушку с целиком на штуцере и плавно выжал спуск. Бах! Приклад ударил в плечо, а фигурка, перелезающая через жердины забора, повисла вниз головой. Алексей схватил одну из двух стоящих наготове фузей и прицелился в соседа подстреленного турка. Бах! – перескочившего забор османа откинуло назад, и он упал рядом с первым. Егоров схватил последнее заряженное ружьё и взвёл курок.
С другой стороны дверного проёма бил, сидя на корточках, из своего оружия Фёдор. Из двух имеющихся в доме окошек вели огонь остальные стрелки. На чердаке тоже грохали занимающего удобную позицию Гусева с тремя егерями. Курт с Озеровым заряжали штатные фузеи с трофейными карабинами и подавали их стрелкам. Главным здесь было сбить атакующий порыв, лишить противника мужества, остановить его и внести сумятицу. Первыми выбивались командиры и все те, кто выделялся из общей массы наступавших. Вот к колодцу подскочил байрактер и призывно взмахнул флажком на длинной пике.
– Получай! – и пуля Цыгана уложила знаменосца возле колодца. Федька скусил кончик патрона и, открыв полку замка, сыпанул на неё немного пороха. Курок на предохранительный взвод. Основной заряд в дуло – бум, бум, – и он хлопнул прикладом о пол. Пулю в бумажку и в ствол. Протолкнуть её к заряду. Щёлкнул на боевом взводе курок. Всё! Оружие к бою готово! Бах! – и присевший с наведённым карабином напротив турок упал с резким криком в грязь. Десять-двенадцать секунд занимала зарядка гладкоствольного ружья в руках у опытного стрелка. Руки всё делали доведёнными до полного автоматизма движениями, глаза тут были не нужны, они всё время следили за боем. И напряжённо работал мозг, оценивая обстановку и определяя для себя приоритетную цель. Русские егеря были лучшими солдатами этого времени, а уж егеря особой команды, натренированные и экипированные «по полной», были, пожалуй, элитой из элит!
– Гренады к бою! – рявкнул Лешка, разжигая фитиль у своей. – Они уже у стен! Всем бить гренадами!
– Бах! – Озеров разрядил пистолет в попытавшегося перелезть через завал из стола и всякого домового хлама турка. Лёшка досчитал до пяти и метнул тяжёлое чугунное ядро.
Бабах! Сработал первым его снаряд. Бабах! Бабах Бабах! – раздались взрывы других, выброшенных из окошек и из продухов. Пара десятков турок, проскочивших к строениям и уцелевших под губительным огнём ружей, уже готовилась «оттолкнуться от этих стен» и ворваться вовнутрь. И теперь их тела рвали осколки, картечины и всевозможная металлическая обрезь, с визгом разлетающаяся от гренадных разрывов.
Трое совсем обезумевших от огненного ада турок с Орханом во главе влетели в дверной проём конюшни. Никита среагировал и влепил в живот прикладом тому, что был ближе. Васька Рыжий прыгнул на своего, и противники покатились по крытому соломой полу к стойлам.
– А-а-а! – Орхан заорал с вытаращенными круглыми глазами и ударил Рыжего саблей по спине.
– Бах! – раздался фузейный выстрел сверху, и Орхан мешком свалился на пол. Бах! – свесившийся с сенника унтер разрядил пистолет в выпрыгнувшего из-под тела Васьки турка. Тот тонко завизжал и, резко развернувшись на четвереньках, выскочил за дверь.
– Попал, нет ли? Не разобрать в этой темени, – пробормотал Макарыч, взвёл курок на втором пистоле и спрыгнул вниз. – Живы, робята? Что у вас тут турка так гуляеть?
– Жив я, дядь Вань! – отозвался Никита. – Своего турку пристукнул, второго добил, а вот нашего Ваську третий саблей по спине просек. Вроде живой, дышит пока Васяня. И откуда только эти ироды взялись, словно бы волки к нам кинулись после разрывов гренад. Чуть было не зарезали в темноте.
– А ты не зевай, Никитка, держи свой пост и бей супостата! – отозвался Макарыч и посмотрел наверх. – Эй, робята, без меня там наверху сами глядите, я пока тут у двери покараулю! – и он начал перезарядку фузеи.
Приступ, похоже, был отбит. Пламя костров, так ярко горевших ранее, уже почти совсем погасло. Во дворе слышались стоны и стенания раненых. Несколько серых фигур плелись в сторону леса. По ним уже никто не стрелял. Зачем? Где-то неподалёку от хутора сейчас шёл бой, там слышались гортанные крики, русское ура, и гремели глухие выстрелы. На подмогу егерям подоспели гусары Гущинского.
– Всё, братцы, похоже, что отбились! – Лёшка приставил к стене перезаряженный штуцер и вытер рукавом доломана чумазое лицо. – Пока на двор не выходим, чтобы шальную пулю не схлопотать. Перезарядились и ждём подмогу. Скоро сюда ахтырцы-молодцы подскачут!

Фарханг увёл свою полусотню сразу же, как только увидел, как густо валятся наземь фигурки атакующих в свете ярко вспыхнувших костров. Стрелки с хутора били часто и очень точно. Похоже, что не менее полусотни русских, зелёных шайтанов выбивали сейчас этих глупых сипахов. И теперь этот выход, начавшийся в суете и сумятице, грозил стать для всех самым последним. На этот раз русские их перехитрили. Они заманили турецкий отряд в глубину своей территории и встретили его огнём из засады. Какой там человек с особо важными бумагами! Какой там местный отряд из верных султану людей! Русские подсунули им приманку в овечьей шкуре, но под ней оказался леопард, который вырвал к себе в пещеру этого глупого и надменного Кадира, командира алая сипахов. А его приближённые шакалы даже не смогли защитить своего господина, когда его утаскивали в дом эти русские. Уже тогда нужно было всем уходить, когда стало понятно, что это хорошо подготовленная засада и их командира всё равно уже не спасти. Но шакалы решили избежать наказания за свою неудачу, и глупый субаши, заменивший такого же глупого, как и он, Кадира, бросил их вновь на убой. Похоже, что русские этого как раз таки и добивались, и теперь сипахи валились на землю, оглашая окрестности своими предсмертными криками.
Но беслы это не сипахи! Они не шакалы и тем более не овцы, предназначенные для забоя. Итак их три большие сотни за этот чёрный год истаяли до одной. Нужно будет спасти свою полусотню, и уже совсем скоро они уйдут на отдых к Стамбулу.
Фарханг обернулся и оглядел свою плотную конную колонну. Беслы шли как волки – бесшумно, один за другим, только те бежали на мягких лапах, а здесь на копытах у породистых скакунов были навязаны звериные шкуры. На весь путь их, конечно же, им не хватит, но сейчас хотя бы убраться от этого леса подальше! – думал командир отряда. И он не пойдёт туда, где его непременно ждут! Нет, он не настолько глуп, чтобы возвращаться тем же путём, которым они сюда пришли. Теперь-то уже было очевидно, что им и там приготовили встречу! Вот и пусть, прорываясь на Селистру, гибнут эти остатки сипахов. Беслы пройдут там, где их никто не ждёт. И Фарханг, сориентировавшись по звёздам, свернул на лесную дорогу, что вела на запад, в обход Бухареста.

Глава 6. Дома

– …Захвачен командир алая сипахов со знаменем и двумя сотенными бунчуками. Вместе с ним нами взято в плен три десятка воинов и около восьми десятков коней. Убита при попытке захвата кареты дюжина нападавших, а в засаде на лесном хуторе более семи десятков. Собрано трофеев: длинноствольных ружей более сотни, с ними же большое количество пистолей, сабель, пик и всевозможной амуниции. Взят также один русский штуцер тульского производства. При захвате убит своим подельником, чтобы замести следы, писарь главного квартирмейстерства армии младший сержант Уткин. Захвачен в плен начальник армейской канцелярии капитан Светильников. У нас потеряно два егеря. Пали смертью храбрых рядовые Иван Брызгин и Анкудин Писклов. Ранены трое рядовых и один капрал. Все ранения не опасные, думаю, что через две недели все они вернутся в строй. Доложил командир отдельной особой команды подпоручик Егоров, – и Лёшка застыл в строевой стойке перед бригадиром Денисовым.
Главный квартирмейстер Первой дунайской армии, выслушав доклад молодого офицера, молча прошёлся по комнате. Сбоку от стола застыли обер-офицеры штаба: фон Оффенберг, Баранов и заместитель начальника штаба армии подполковник Соболев.
Наконец Денисов остановился возле старшего картографа, а по своей сути главного разведчика и представителя генерального штаба военной коллегии империи на всём этом дунайском направлении.
– Полагаю, что егерская команда свою задачу выполнила отменно, Генрих Фридрихович. Главный шпион, стоивший нам столько крови, взят. Вся его сеть, раскинутая в Валахии, раскрыта нами и обезврежена. Отряд османской конницы, идущий для вывоза шпионов и важных бумаг, уничтожен с самыми малыми потерями с нашей стороны. Но, конечно же, встаёт вопрос – как так, человек, прослуживший столько лет родной стране и русскому самодержавию, допущенный к таким важным государственным тайнам, оказался предателем и как минимум два года передавал особо секретные сведенья врагу. Где были всё это время мы, и что нам теперь докладывать в главную Военную коллегию?!
Разнервничавшийся бригадир опять зашагал из угла в угол. Его усталое лицо ещё более осунулось от долгого недосыпа. Всю эту неделю, пока шла операция и проходили самые первые допросы пленных, он спал от силы два, может быть, три часа в сутках. Дело было особой важности и в нём было много, скажем так, весьма острых углов. И как всё теперь повернётся, когда до начальника генерального штаба и вице-президента Военной коллегии графа Чернышёва Захария Григорьевича дойдут все обстоятельства этого сложного дела, было сейчас совершенно неясно. Но в любом случае османские агенты были разоблачены, враг, спешивший им на выручку из-за Дуная, повержен, и теперь нужно было попытаться представить всё это в победном свете. Авось и минует кара «всевидящего ока» из такой далёкой и холодной столицы. Нужно будет только уладить все эти «острые» вопросы здесь и заранее с её представителем, с этим хитрым и весьма осведомлённым во всех внутренних делах немцем. Давыдов искоса взглянул на барона и перехватил его лёгкую, ироничную улыбку.
Двое этих опытных, умудрённых в интригах старших офицеров прекрасно друг друга понимали и готовились к своей тонкой игре.
– …Но что касается егерей, они своё дело сделали отменно, проявив высокую доблесть и самоотверженность. Вы и ваши люди, Егоров, будут отмечены в приказе по армии. Прошение о награждении уйдёт в столицу фельдъегерской почтой в самое ближайшее время, – бригадир величественно кивнул и милостиво улыбнулся егерю. – Можете быть свободны, подпоручик. Отдыхайте и набирайтесь сил, вы это заслужили.

Лёшка шлёпал к себе домой по раскисшей дороге и ёжился, конец ноября в Валахии был временем ненастным. Сырой и порывистый ветер, казалось, находил каждую щёлочку что в верхней одежде людей, что в их домах. Местные жители и солдаты, стоявшие у них на постое, старались без крайней нужды из мест своего квартирования не выходить, натапливая внутри очаги и печи. Исключением были лишь неизбежные построения на утреннюю и вечернюю поверку, отбиваемые штатными барабанщиками такими сигналами, как «утренняя» и «вечерняя заря». Лишь в редких подразделениях в такую непогоду проводились войсковые учения или же служивых гоняли муштрой. Выборгский полк как раз и был тем самым исключением. Проходя мимо одной из городских площадей, Лёшка видел, как вымокшие его солдатики, держа равнение в шеренгах, маршируют по лужам, выбивая брызги грязи на свои мундиры.
«Бедолаги, – подумал Егоров. – Ладно бы в виде воспитания, скажем, по делу, так, чтобы дурь у зарвавшихся подчинённых унять. Нет, у Думашева это практиковалось бесконечно. Постоянная порка и муштра сопровождали этот полк вот уже семь лет, как только его принял нынешний командир». И Алексей в очередной раз поблагодарил про себя Господа Бога и Сенцова Серёгу, определившего его полтора года назад к апшеронцам.
Полтора года. Как быстро летит время. Кто же он больше? Человек из 21-го века, заброшенный волей провидения в век 18-й? Или всё же современник Суворова и Екатерины Великой, в котором только горит искра знаний из века грядущего? Алексей и сам во всём этом запутался. Такое чувство, что жизнь среди людей будущего с их машинами, телевизором, интернетом и всем этим колоссальным техническим прогрессом была вовсе даже не с ним, и только лишь приснилась ему в каком-то странном и ярком сне. Сам же он человек из плоти и крови этого времени и вот этого мира, живущий, воюющий бок о бок с такими же, как и он, людьми, любящий их или ненавидящий, разделяющий пищу в походах или идущий с ними в атаку. Совершенно ясно было одно – он офицер Российской императорской армии, присягнувший на верность матушке самодержице Екатерине Алексеевне и отстаивавший право своей страны быть великой. Вот это и есть то главное, а не какое-то там досужее сюсюканье или же сопливые рассуждения о смысле жизни и о том, кто я, для чего я, как же я сюда угодил и как же мне теперь такому бедному дальше тут жить. Коли уж так случилось и ничего уже не вернуть назад, так значит, так тому и быть. А у него уже есть смысл в этой жизни и есть люди, которые за ним идут в огонь и в воду.
– В сторону! – мысли Лёшки прервала группа всадников, проскакавшая мимо. Он прижался к ограде, а пятёрка на породистых лошадях обдала его брызгами грязи из луж.
Думашев с господами штаб-офицерами изволил отъехать на обед. Деньги у полковника водились, и он мог позволить себе столоваться в лучшем из соответствующих заведений города, в новомодной ресторации “Bouillon” француза Жозе Гастара. Там для высоких господ подавались тонкие вина из Франции и Испании, звучала красивая музыка, а вышколенные официанты разносили по столам европейские кушанья.
«Ничего, сейчас к себе приду. Артельные сварили кашу с мясом. Общие деньги на приварок у них в команде пока что водятся. Так что каша эта будет вкусная, жирная и очень сытная. Как раз то, что нужно служивому человеку».
У Алексея от этих мыслей забурчало в животе, его рот наполнился слюной, и он, прибавив шагу, поспешил в своё расположение. До общего сигнала «сбор к столу» на приём пищи оставалось совсем немного времени.
Егоров питался общим котлом со своими солдатами, отдавая свой офицерский порцион в общую артель. Довольствие у егерей было значительно лучше, чем в матушке пехоте, ведь их не объедали и не обсчитывали полковые интенданты и начальство. Да и нормы отпуска провианта в отдельных егерских подразделениях были значительно выше, чем в тех же мушкетёрских ротах, а уж про особую егерскую команду «волкодавов» и говорить было нечего. Но всё это им давалось не зря, за всё приходилось платить кровью на дальних выходах и в бою. Да ещё и сдабривалось всё обильно политым солёным потом в постоянных изнурительных тренировках и на учениях.
Но егеря не жаловались, в их команде сложилась своя особая атмосфера, где люди жили словно бы одной большой семьёй ну или общиной близких по духу людей. Были в ней, конечно, безусловные авторитеты и уважаемые люди, но даже самого молодого солдатика, только что прибывшего из полковых мушкетёров, никто здесь не обижал, не унижал и не затюкивал. Напротив, таковых старались опекать и научить всем премудростям, уже известным старослужащим. Ведь от каждого тут зависело, вернёшься ли ты живым из дальнего, опасного выхода, и если таковой случится и тебя ранят, то вынесут ли тебя окровавленного за сто вёрст, с чужой стороны. Была среди егерей особо развитая в простых русских людях общинность, широта души, сострадание и стремление к справедливости. Высокомерие, заносчивость и лицемерие не допускалось на самом простом, бытовом уровне общения. Командиром подразделения это специально не культивировалось, всё складывалось само собой и лишь изредка требовало небольшой корректировки. Очень многое зависело здесь от умудрённых жизненным опытом, поживших и повидавших всякое старослужащих, из которых многие, да пожалуй, что уже и все, были в должностях капралов или унтер-офицеров.

– Ляксей Петрович, вашбродь, скоро уж поди к обеду дробь отобьют. У меня вон в утробе урчит. Брюхо, оно словно господские часы, своё время хорошо знает, – встретил у калитки дома командира Карпыч. – Что-то вы долго нонче в энтих штабах задержались, ничего там по нашу душу пока нет? – и пожилой егерь пытливо посмотрел на Егорова.
– Да нет, Иван Карпыч, пока всё спокойно. Главный квартирмейстер армии похвалил нас, говорит, что отменно егеря особой команды на этом выходе сработали. В приказ по армии нас включил и в реляции в военную коллегию тоже прописал. По трофеям Генрих Фридрихович моё прошение продвинул. Всё холодное оружие, пистоли, те несколько кавалерийских карабинов, что нам у хутора приглянулись, оставляют за нами, а самое главное это вот, штуцер Светильникова вернули, – и Лёшка кивнул на своё плечо, где висела на ремне короткая винтовка. – Так что завтра поутру возьмёте с Гусевым подводу и заедете в главное интендантство. Там у Якова Семёновича всё наше и заберёте, он ещё ящик гренад вам с собой отдаст, селитряного шнура и пороха с ними в довесок, ну, может, и ещё на чего-нибудь сподобится. Серёжка наш вроде как нашёл к нему подход. Этот секунд-майор хорошее красное вино любит, да закусочку под него, – и подпоручик лукаво улыбнулся.
Где то в отдалении протрубил горн, и до егерей донеслась барабанная дробь. Через короткое время сигнал от главного штаба армии подхватили барабанщики пехотных и кавалерийских полков, батарей, рот и команд.
– Ну вот и время обеда подоспело, – вздохнул унтер. – Так я скажу Гусеву, чтобы он «сбор к столу» пробил?
– Да, Карпыч, давайте, – кивнул Алексей. – Я сейчас к себе на минуту зайду, а потом уже и к вам в дом на кашу подойду, начинайте пока без меня трапезу.

Четвёртая артель команды харчевалась в большом доме зажиточного суконщика Ионы. У того была небольшая мануфактура ближе к рынку и ещё пара торговых лавок. За солдатский постой русское командование платило исправно, и он с удовольствием предоставил под него пару комнат в своём доме с отдельным входом и с небольшой, но жаркой печкой внутри.
За струганым, грубо сколоченным столом уже сидели дядьки унтера Карпыч с Макарычем и Федька Цыган. Остальные егеря расположились, где кому было удобно, на скамьях, сундуках и настилах, служащих им в качестве кроватей.
– Ну сказал же, чтобы без меня еду начинали, – буркнул Лёшка, подходя к своему месту во главе стола.
При появлении командира вся артель, кроме раненого Василия, встала в ожидании молитвы. На Руси, В России-матушке издревле без молитвы к трапезе не приступали! Недаром была распространена пословица: «С молитвой и еда слаще!»
– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго, – молились истово служивые.
– Кушайте, братцы! – Задвигались лавки и стулья, солдаты рассаживались по своим местам. Дежурный кашевар Никита снял с печи большой артельный котёл и выставил его на стол. Сюда же поставил и чугунную сковороду с крышкой, от которой шёл ароматный мясной дух.
– Хорошо живем, однако! – усмехнулся Лёшка. – Откуда же такие щедроты сегодня?
– Да на один карабин затрофееный Ёлкин у своего человека, что в интендантах служит, мясца с фунтов пятнадцать выменял. Хорошее мясцо-то, вашбродь, говяжья мякоть свеженькая, да и мослов-то в ём совсем нет, – пряча в смущении глаза, протянул Карпыч.
– Хм, – хмыкнул Лёшка. – Ну-ну. То-та я гляжу, что господину Филлипову уж больно мало карабинов после боя на хуторе свезли. Думал, можа, плуты ахтырцы их себе припрятали.
– Да не-ет, вашбродь, – подключился к беседе Цыган. – У них ведь, чай, и свой трофей тоже есть, после боя в лесу, это там, где они сипахов от нас переняли. Как на Смоленщине говорят – на чужой-то каравай свой роток не разевай!
Егоров нахмурился, налицо было нарушение служебной дисциплины. Команда припрятала часть добытых трофеев и не сдала их, как положено, в главное интендантство. Но добыты они были в честном бою, как в старину говорили, что с бою взято, то и твоё свято? Сейчас это уже, конечно, не работало, всё должно быть взято под учёт, пронумеровано и заглощено бездонной казной. А то, что эта казна не сполна обеспечивала своих защитников – ну-у, значит, такая планида у служивых на самом низу этой длинной казённой лестницы.
Все егеря примолкли и в напряжении замерли, ожидая, чем же закончится эта весьма «скользкая» тема.
– Мало что-то за карабин-то, а, Карпыч, тебе самому это не кажется? Всего-то пятнадцать фунтов мяса за французский, ведь даже не турецкий, образец карабина. Я ещё понимаю пуд, – проворчал Егоров и зачерпнул первую ложку наваристой каши из своей миски.
Все в доме выдохнули, зашевелились и заулыбались.
– Так вообще-то на пуд-то мы и сговорились, Ляксей Петрович, – протянул в смущении Карпыч. – Но у Потапкиного человечка можности просто таковой сейчас нет, дабы его весь нам сразу отдать. Человек-то он разумный шибко. Да вы его зна-аете, это он нам на первый давний плов опосля Кагула жир от курдючной овцы, хлеб да овощи давал. Осторожность он блюдёт и службу свою хорошо знает. Оттого-то и в чинах вырос и сейчас вот мясным складом заведует.
– Да вы не волнуйтесь, вашбродь, мы ведь аккуратно, уж не подведём вас, – поддержал своего друга Макарыч.
– Ладно, только не зарывайтесь, братцы, и этому вон воли не давайте, – Лешка, нахмурившись для порядка, кивнул на Федьку. – Сами с Карпычем за всем лично приглядывайте!
– Да не-е, ну что вы, вашбродь, мы Цыгана на пушечный выстрел к трофеям и к интендантам теперяча не подпустим, – заверил подпоручика пожилой егерь. – Да он опосля своего последнего конфуза у нас совсем уже смирный стал. Никуда ведь более не лезет, вашбродь.
– Ешьте давайте, защитнички, а не то у вас каша остынет, – усмехнулся Егоров и поглядел на Федьку. Тот в это время чинно и смиренно вкушал свою пищу, всем своим видом показывая, как же далеко заблуждается их благородие, подозревая его в чём-то нехорошем.
Цыган всё же не выдержал и скосил своё тёмное око на подпоручика. На него смотрели всё понимающие и такие ироничные глаза командира. Федька поперхнулся и закашлялся. Со всех сторон нёсся смех егерей, наблюдавших за этой немой сценкой. Смуглое лицо Лужина ещё сильнее потемнело, и он умоляюще поглядел на Алексея.
– Ладно, ладно, хватит заливаться, человеку вон спокойно поесть не даёте, – и, привстав со стула, Егоров постукал Цыгана по спине. – Кушай, Федя, кушай, не отвлекайся ты на них. Такой смирный, тихий солдат, и мухи ведь не обидит, и чего это они только над тобою смеются? – В ответ ему разнёсся ещё больший раскатистый хохот.

– Приказом по главному квартирмейстерству армии, переводом в отдельную команду егерей сим днём зачисляются из Архангелогородского пехотного полка Савва Ильин, из Ингермаландского пехотного Зосима Галкин. Новые солдаты входят в десятки капралов Милорадовича и Андреянова, вместо погибших смертию храбрых на поле брани Анкудина Писклова и Ивана Брызгина, нашего Вани Кнопки.
– Помянем братьев-егерей, ребята. Картузы долой! Смирно!
Три с половиной десятка солдат разом сняли свои головные уборы, зажав их в левой руке, согнутой в локте. Правая в это время держала ружья в положении «на ремень». Строй замер под ритм барабанной дроби.
– Вольно! Встаньте в строй, егеря особой команды! – И двое новеньких заняли свои места в шеренгах.
Егоров прошёлся вдоль первой линии, которую занимал десяток Милорадовича. Все егеря были одеты единообразно, в серых шинелях, подпоясанных ремнями с нацепленными на них пистолетными кобурами, саблями или тесаками, ножами, кортиками-штыками и поясным подсумком под 40 патронов. На правом боку виднелась большая патронная сумка на перевязи, удерживаемая на левом плече жёлтым витым погоном. На левом боку дополнительный подсумок под две гренады. Штаны прямого покроя, заправленные в укороченные кожаные сапожки. На голове чёрно-зелёные картузы в зимней опушке. У всех, кроме двух новеньких, с левого бока головного убора свисали волчьи хвосты, знак принадлежности к особой команде «волкодавов». За плечами основное оружие – укороченная егерская фузея или нарезной штуцер. В этой шеренге Живана было аж целых четыре винтовки. Плюс пятую огромную винтовальную «дуру» вместе со своей фузеей держит здоровяк Ваня Кудряш. Ему можно ещё пару таких вот повесить, бывший кузнец попрёт и их, и глазом даже не моргнёт – силён, однако, солдат!
– Ну что, братцы, как я и обещал, неделю после прихода с последнего дела вас ни я, ни высокое начальство не трогали. Отоспались, отъелись и отдохнули все от души. Начинается декабрь, и совсем уже скоро в Валахии запуржит да занесёт всё снегом. Грязь эта пройдёт, а значит, у нас начнётся зимнее полигонное учение. До апреля месяца, пока не просохнут дороги, нас вряд ли куда-нибудь определят, поэтому ввести в строй молодых и самим подшлифовать навыки время будет. А пока подладьте амуницию, перевязь, мундиры и всё своё оружие. На это даю вам неделю. Вот уже и под ногами твердеть начало, – и Лёшка ковырнул носком сапога землю. – И последнее, два штуцера из того трофейного и оставшегося от Вани закрепляем за наиболее искусными стрелками, барабанщиком, капралом Гусевым Сергеем и за тобой, Василий. Рано, конечно, ты в строй встал, тебе бы ещё недельку отлежаться с твоей просечённой спиной, но разве ж тебя удержишь?
– Да у Рыжего спина привычная, вашбродь, она поркою так у него задубела, что теперяча об ей можно даже клинки тупить, – пошутил Фёдор, и егеря заулыбались.
– Разговорчики в строю, Лужин. Я пока ещё никому слово не давал, – проворчал Алексей.
– Ладно, коли уже невмочь в избе отлёживаться, то можешь в строй вставать, Василий. Однако кажный вечер, перед «вечерней зарёй», чтобы мне спину показывал, а ты, Потап, за рядовым Афанасьевым проследи, чтобы у твоего солдата рана была бы в чистоте и всегда в полном порядке. Коли у тебя бязи мало, так вон у Гусева возьми и повязку на ней почаще меняйте. Это, кстати, всех десятков касается, у кого опосля нашего последнего выхода таковые есть.
– Есть, вашбродь, прослежу за ранетым, не сумневайтесь. Самого, чай, уже не раз вылечивали. А под Журжей так и вообще из-за грязи чуть было на культе не оказался. Долечим Ваську, не сумневайтесь.
– Так точно, проследим за всем, – протянули вслед за Ёлкиным из строя все капралы, командиры десятков.
– Ну ладно, – кивнул подпоручик. – Итого по людям команда наша сформирована полностью. У нас в ней теперь пятнадцать штуцеров, не считая ещё дурынды Кудряша. Такого ещё ни в одной полковой команде и даже в целом егерском батальоне всей нашей империи нет, включая и столичную гвардию. Чай, не зря нас в Первой дунайской армии подчас штуцерной командой кличут. Здесь главное – умело использовать эдакое преимущество, но и помнить при этом ещё нужно, что скорость боя у нас с винтовальными стволами очень сильно падает, а это не всегда прицельным огнём перекрывается. Ну да ладно, о сим мы будем ещё дальше думать. Покамест же приводите себя в порядок и готовьтесь к долгим полигонным учениям. А теперь становись.
– Особая команда егерей – Равняйсь! Сми-ирно-о! Вольно, разойдись! – и строй солдат разом рассыпался на небольшие группки.

Глава 7.Фугас

– Курт, а если нам попробовать фугас смастерить? – Егоров сидел за столом и чертил карандашом на листочке простейшую фитильную мину.
Главный оружейник команды и присутствующий здесь же барабанщик Гусев отложили в сторону гренады. Оба они увлечённо ладили их по тому же подобию, что уже раньше мастерили перед выходом на Журжу.
– Что есть фугас, Алексис? – Шмидт неловко дёрнул раненой ногой, поморщился и с интересом взглянул на исчерченный листочек Лёшки.
– Ну-у… вот это гренада, – Егоров достал из ящичка уже готовый снаряд. – Поджигаем у неё фитиль, и считаем – айнс, цвай, драй, фир, а, ну-у… пусть даже фюнф – и кидаем – бабах! Пара злодеев поранено или убито, трое от этого зрелища потеряли боевой дух и капитулирен. Но что сделает одна, две или три маленьких гренады против большого отряда противника? Да и тайно ты ведь их не взорвёшь, тебе же перед этим ещё и открыться придётся, а тут тогда и всякая неожиданность разом пропадает. Вот сколько в нашей гренаде веса?
Гусев почесал лоб: – фунта четыре с четвертью, пожалуй, точно есть. Это уже после того как мы её там железной сечкой и дробинами загрузили.
– Да, – подтвердил Егоров, – тяжёлые они стали, зараза, оттого-то и метать их далеко стало сложнее. Тут можно либо уменьшать их вес, снижая в этом случае и убойную силу взрыва, либо ладить на них длинные ручки, чтобы был лучший замах. Но сейчас я не об этом вам хочу сказать. Ладно, при ближнем прямом бою с врагом, когда нам нужно выбивать его живую силу, эти гренады ещё сгодятся. А если потребуется тайно взорвать одну мину так, чтобы разрушить как можно сильнее какое-нибудь здание или сооружение, или же разом выбить весь десяток, а то и другой противника, на большом расстоянии, ну скажем шагов за сто или даже за двести, тогда как с этим нам быть? Тут наших метательных снарядов будет, право, недостаточно, братцы. Вот и нужны нам будут фугасы большой силы взрыва и с хорошим замедлением, дабы подрывник успел подальше от опасности уйти.
– Вот их примерный чертёж, – и Алексей подвинул свой рисунок егерям. – Этот металлический овальный цилиндр размером с хорошую дыню можно будет заправить смесью качественного артиллерийского пороха и пороховой мякоти. Если нужно рвануть сооружение, то поражающие части внутрь мы не вставляем, а всё там забиваем взрывчатыми веществами. Если же, напротив, нам потребно выбить живую силу, то мы заполняем его внутренности вместе с порохом картечью или металлической обрезью. – Егоров тыкнул карандашом в чертёж. – Вот сюда вот, зажимая пробкой, вставляем затем запальный шнур, и даже по его длине, учитывая время горения одного аршина или сажени, мы можем примерно рассчитать, через какое время огонь на запале достигнет начинки фугаса. И уже тут счёт пойдёт на хундерт (сто), а то и того больше.
В общем-то, всё тут было понятно, и молодые люди принялись обсуждать детали изготовления опытного подрывного снаряда.
– Ну и для вооружения нашей команды я испросил у главного интендантства армии три мушкетона, тромблона или три ручных картечницы, – делился новостями Алексей. – Они сейчас идут в основном на перевооружение абордажных партий морских экипажей и регулярной кавалерии. Для нас, егерей, они могут быть, конечно, обременительными, ибо весят немало, да и точность боя, такую как обычные наши ружья, они не дают. Зато вот в ближнем бою на 15, 20 шагов или же чуть меньше могут быть они оружием весьма полезным. Делают их сейчас у нас на Липецком и на Олонецком казённом заводах, так что думаю, что ближе к лету можно будет их и в Валахии ждать. А пока вот у господина Филиппова я один всё же выпросил, полюбуйтесь-ка, – и Лёшка достал из-за сундука интересное ружьё с небольшим раструбом на конце, которое по длине было короче штуцера.
Егеря тщательно его осмотрели. Курт, сидя на скамье, приложил приклад к плечу, прицелился в дальний угол комнаты и, зажмурив левый глаз, покачал вверх-вниз стволом, а затем и в разные стороны:
– Очень плохой прицел. Устойчивость нет. Приклад плохо прижимать плечо. Как можно стрелять такой ружьё?! – и он покачал в сомненьи головой.
– Да сказал же тебе командир, пруссак ты наш хромоногий, что тут не о точности идёт дело, а о том, чтобы быстро покрывать большую площадь картечью, – взял в свои руки необычное оружие Гусев. – Я так понял, ударил из него в упор в толпу и потом в сторону откинул, чтобы другое оружие достать, так ведь, Алексей Петрович?
– Я не пруссак! – вспыхнул обиженный Курт. – Не каждый немец есть подданный короля Фридрих.
– Тихо, тихо, – потушил искру ссоры Лёшка, – вы оба по-своему правы, господа. В нашем деле это оружие не основное, а лишь вспомогательное, но освоить его и уметь им пользоваться тоже нужно, авось когда и пригодится оно нам.
Сергей просунул щепотку пальцев в широкий ствол мушкетона: – Командир, а раструб тут такой для чего, неужто чтобы разлёт картечи был больше?
Шмидт при этом только лишь ехидно фыркнул.
– Да нет, – улыбнулся Егоров, – это давнее и досужее заблуждение, Серж. Заряд ведь идёт по средней центровке всего ствола. Раструб мушкетона на разлёт картечи вообще никак не влияет, он тут нужен только лишь для удобства его заряжания. Вот ты сам посуди, сколько сюда нужно пороха и картечи засыпать, а затем ещё и пыжом всё это хорошо примять, здесь-то как раз таки и помогает такая вот форма дула.
– Ага, понятно, – кивнул капрал. – Интересное оружие. Было бы оно под рукой в последнем бою, помогло бы нам сипахов проредить, когда они как ошалелые за своим полковником к дому пёрли. – Тут уже возражений не было и у вечного спорщика и скептика Курта.
– Ну ладно, – подвёл итог подпоручик. – Тебе, Оттович, как только твоя нога подживёт, нужно будет приступать к изготовлению первых образцов фугасов. Сделай для начала полупудовые снаряды и на разрушение сооружений, и против живой силы. Просчитай время горения запального шнура. Ну и вообще, как всё это вот удачнее соорудить. Коли всё здесь заладится и эти себя хорошо покажут, то уже для боя опосля вы пудовые смастерите. Тебе в помощь я определю Ваню Кудряша, он у нас из потомственных кузнецов родом, ему же потом и таскать на дальних выходах всю эту тяжесть. Так что подумайте, как их удобнее будет переносить. Ну и ещё пару человек порукастей из команды приглядите. По железу можно работать у кузнеца Дрэгоса в его кузне у оврага, у того, который ближе к озеру. Сам он только рад будет нам помочь, где-то серебряной монетой за свою помощь разживётся, где-то его железом одарим, а ему всё в его деле сгодится.
– Нет, – покачал головой Курт. – У мой дед Отто был прекрасный кузнечный горн в мастерской, всякий инструмент и многий приспособ. Я не хотеть идти туда после всего что случилось, – и парень сглотнул комок в горле. – Мне очень больно там быть, но думаю, что дед был бы рад видеть сверху этот мой новый дел.
Когда Курт волновался, ему было трудно выражаться на русском, и Лешка, положив на его руку свою, крепко её сжал. – Может, всё-таки к Дрэгосу, а, братишка? Не нужно пока бередить душу?
Оба парня посмотрели друг другу в глаза и замолчали. Их объединяло одно общее горе и потеря самых дорогих для них людей. И по своей сути они как-то само собой стали самыми близкими людьми, тонко понимающими и чувствующими друг друга.
– Нет, Алексис. Там я суметь хорошо сделать свой работа, там у меня получится, этот, как ты сказать, фугас, да? Дай мне в помощь только Ваня Кудряш и мaterialien. Ммм, нужно много запальный шнур, зернистый порох, пороховой мякоть, ну и артиллерийский картечь. Всё остальной я найду в дедов мастерской.
– Хорошо, – согласился Алексей. – У тебя вон боевая рана после выхода не зажила. Ты имеешь полное право на отпуск для поправки здоровья по этому ранению. Вот я и оформлю его тебе на целый месяц, а Ваню Кудряша определим к тебе как присматривающего за раненым. Ладьте себе потихоньку наши снаряды, испытывайте их на полигоне, да и живите там. Денег на провиант и на всякие расходы я вам выделю. Сам буду постоянно навещать, дабы вы по нам не соскучились. Всё равно ведь никакого дела до весны не будет.

Глава 8. Срочное дело

– Ваше благородие, Ваше благородие, откройте, к вам вестовой из штаба! – стучал в дверь командирского дома караульный Никита. На улице стояла темень, до рассвета и до сигнала побудки была ещё пара часов самого сладкого сна, и то, что командование вытаскивало его из постели так спешно, говорило о серьёзности самого вызова.
– Капрал, доложитесь их высокоблагородиям, что я сейчас спешно буду! – И наскоро умывшись из деревянной бадейки, Лёшка натянул мундир.
– Вот ведь пустомеля – до весны никакого дела не будет! Размечтался, – ворчал он, цепляя к поясу любимую гусарку. – Как же, даст нам высокое начальство бездельничать. Опять, небось, чего-нибудь эдакого выдумало!
В штабе Алексея уже ждали. Дежурный унтер пропустил его во входную дверь большого двухэтажного здания, выходящего фасадом на главную городскую площадь Бухареста.
– Ваше высокоблагородие! Командир особой отдельной егерской команды главного квартирмейстерства армии, подпоручик Егоров, по вашему указанию прибыл, – доложился Лёшка и замер по стойке «смирно».
В комнате сидела всё та же троица обер-офицеров, что отправляла его только недавно на последнее дело со шпионом. Рядом с бароном рассматривали расстеленную на столе карту заместитель главного квартирмейстера Соболев и держащий руку на перевязи майор Баранов.
– Проходите, Алексей, – приветливо кивнул ему Генрих Фридрихович. – Снимай-ка шинельку да подсаживайся к столу. Сейчас мы посвятим тебя в саму суть дела.
– Итак, – продолжил он, когда Егоров присел на указанное ему место. – Турецкий шпион нами изобличён, победные реляции, – и он, усмехнувшись, взглянул на Соболева, – победные реляции о его поимке уже отосланы в военную коллегию. Но ведь поимка – это, по своей сути, только лишь часть большого дела. Обезвредить мерзавца мы смогли лишь по той причине, что история с «человеком из-за реки» вполне себе и она действительно имеет место быть. Оттого-то и поверил во всё капитан Светильников, частично посвящённый во все эти дела. Наш тайный человек в данный момент должен вот-вот выйти к одному селу на берегу Дуная возле самой сербско-валашской границы. Там он будет ждать наш отряд, который его тайно вывезет на наш берег и под охраной доставит в Бухарест. С ним, Егоров, находятся особо важные бумаги, которые ни в коем случае не должны попасть в руки к туркам, так же, разумеется, как и наш гость, – и барон многозначительно взглянул на Егорова.
– Вам приказано, – и Лёшка при этих словах встал со скамьи.
– Приказано забрать нашего человека с того берега и постараться, не привлекая к себе внимания, доставить его к нам. А теперь присядь на своё место и выслушай все подробности этого дела. Сергей Николаевич, продолжайте.
Баранов прокашлялся и взял в здоровую руку карандаш.
– Дело действительно непростое, господа. Оно осложняется тем, что по своему берегу Дуная постоянно рыщут дозоры иррегулярной кавалерии турок. В селе Слатине, – и контрразведчик показал точку на карте, – есть небольшой гарнизон в пару десятков азабов, пехоты турецкого ополчения. Ну и, собственно, наступил месяц декабрь. Зима – время, никак не способствующее переправе через большие водные пространства. Все эти трудности и придётся преодолевать команде егерей.
– Что вы обо всём этом думаете, подпоручик? – заместитель главного квартирмейстера армии пытливо вглядывался в глаза Лёшки.
Егоров же в это время внимательно всматривался в карту. Затем он промерил её растопыренными большим и указательным пальцами, словно бы циркулем, и неопределённо хмыкнул:
– Река большая, Ваше высокоблагородие. Вплавь, на утлых судёнышках в это ветреное время года нам её точно не преодолеть. Слишком рискованно, можем при переправе запросто всех погубить. Нужны хорошие мореходные суда для прохода к селу. На берегу уже моя команда отработает как надо. Гарнизон азабов, полагаю, трудностей нам не составит. От первого наскока иррегулярной конницы, если нас приметят, мы тоже сможем отбиться. Ну, а эти пять вёрст от села до реки – расстояние не большое, думаю, под прикрытием судовых пушек быстро сможем доставить на борт нашего человека.
Все трое обер-офицеров помолчали. И слово снова взял фон Оффенберг:
– Примерно о том же самом мы здесь до тебя и говорили. Это хорошо, что наши с тобой планы и мысли совпадают. Задействовать здесь большие армейские силы мы пока смысла не видим. Не хотелось бы настораживать прежде времени османов. Командование полагает, что это дело будет как раз для вашей команды. Тем паче вы уже себя прекрасно показали на всех своих прочих дальних выходах. По поводу мореходного судна. Как раз два таких стоят в крепости Журжи и на днях должны уходить на зимнюю стоянку к Браилову. Командует ими небезызвестный уже тебе, Алексей, флотский лейтенант Кунгурцев. С твоей командой на задание отправится поручик Озеров, у него же и пакет с предписанием для моряков будет. Думаю, что они себя уже на долгом и весёлом доковании представляют, а тут для них такое хлопотное дело вдруг нарисуется. Ну да Озеров им всё как надо быстро там растолкует и организует. С вас же, Алексей, требуется отменное выполнение боевой части задания. Определённую сумму, скажем в пару десятков целковых для закупа провианта и необходимого снаряжения, ты получишь в канцелярии интендантства. Всё ли тебе понятно, и что тебе ещё для выполнения этого задания нужно?
Всё, в общем-то, и так было ясно, и Лёшка поинтересовался лишь о времени выхода команды: – Когда, Ваше высокоблагородие?
– Да вчера ещё надо было, Егоров, – усмехнулся барон. – Времени на подготовку у нас вообще нет. Неизвестно ещё, как там наш человек? Не возникли ли у него какие-нибудь непредвиденные сложности? На месте ли он вообще? Отсюда ведь всего этого ничего нам не видно. Поэтому всё тебе придётся устанавливать уже на месте. Выход из Бухареста у вас совсем скоро, ну-у, скажем, в десять часов дня. Поэтому поспеши все, что тебе нужно, сделать. В указанное время к вашему расположению прибудет сотня из третьего донского полка с заводными конями. Затем вы грузите вьюки, сами садитесь верхом и рысью к Журже. Всё понятно?
– Так точно, Ваше высокоблагородие, – ответил вскочивший с места Егоров. – Разрешите выполнять?
– Давай, давай, Алексей, с Богом! В канцелярию не забудь заскочить, там уже казначея для тебя подняли, получай свои прогонные!
Лёшка нёсся в своё расположение. Четыре часа оставалось егерям до дальнего выхода, и времени у них на серьёзные сборы уже не было.
– Стой! Кто идёт, пароль! – крикнули из темноты.
– Тобольск! – ответил Лёшка.
– Псков! – отозвался голос невидимого им караульного.
– Часовой! Поднять живо Гусева и ко мне бегом! – гаркнул он, наконец-то заметив одинокую серую фигуру с примкнутым к фузее штыком.
Через несколько минут раздалась барабанная дробь сигнала «сбор», и из домов начали выбегать егеря, застёгиваясь на ходу, поправляя амуницию и оружие.
– Команда равняйсь! Смирно! Равнение на середину!
Заместитель Егорова, старший унтер-офицер Дубков Иван Макарович доложился подпоручику об общем построении команды. В шеренгах стояли все тридцать шесть солдат, капралов и унтеров, включая даже ещё недолеченных Василия, Курта и Селантия. Егеря внимательно вглядывались в командира, они его уже прекрасно чувствовали и поняли, что это никакое не построение на учёбу или на тренировки, а грядёт самое что ни на есть «дело».
– Братцы, нам дано три часа на сборы. Затем мы уходим в долгий поход, – ставил в известность своих подчинённых Егоров. – В пути мы будем вначале на лошадях, а потом далее пойдём на судах Дунайской речной флотилии. Дальнего пешего перехода в этом выходе не предполагается. Поэтому снаряжение мы берём с собой исходя из этого. На квартирах в Бухаресте остаются наши раненые, а для вспоможения им и для пригляда за имуществом егерей назначается Иван Ковалёв, – и Лёшка взглянул на возмущённого Кудряша. – Это не обсуждается, рядовой. Да и у тебя ещё будет здесь одно особо важное дело. Рядовой Шмидт тебе о нём ещё после построения поведает. Так, по поводу подготовки к выходу. Потап, ты возьмёшь у меня деньги и пробежишься по знакомым торговцам снедью. Мы пока идём с вами на Журжу, а я думаю, что в этой крепости уже давно всё её гарнизоном из съестного вчистую в округе подметено. Поэтому бери-ка, капрал, пятерых рядовых и набирай на всю команду провианта долгого хранения. Благо сейчас уже на улице холодно, чай, уж не спортится-то он у нас в пути. Для всех остальных. Вы готовите личное оружие, амуницию, боевой припас, маскировочные халаты и всё то, что потребуется в деле. Всё это мы не раз уже с вами отрабатывали. Вопросы есть? Вопросов нет. Разойдись!
И закрутилась подготовка к выходу. Времени было в обрез, поэтому слишком настойчивому просителю рыжему Василию было в сердцах указано идти в одно нехорошее место, если он будет донимать командира своими глупыми просьбами. Афанасьев по привычке набычился, глядя в пол и сопя. И сжалившись, Алексей пояснил:
– Васька, да пойми ты, дурья твоя башка. У нас сейчас целый день тряски на конях впереди, а потом ещё двухнедельное плаванье в сырости и холоде, а у тебя вот только рана на спине начала рубцеваться, ты что, хочешь, чтобы она опять открылась и ты в дороге кровью изошёл? И так ведь легко отделался! Так тебе всё время везти не будет! Ты у нас, знаю, хороший шорник, раньше в деревне вон конскую упряжь ладил, вот и приглядись своим глазом на то, что там наш немец с кузнецом будут делать. Продумай, как это хитрое изделие будет сподручнее переносить. Сладь для неё поклажу покрепче. Тебе, как одному из самых здоровых, и таскать всё это очень скоро придётся. Всё ли тебе ясно?
– Ясно, Ваше благородие, – кивнул со вздохом Афанасьев. – Есть оставаться и сладить поклажу!
– Ну вот и молодец, а то взял тут моду сопеть. Дисциплина и устав это первое дело, Василий. Будешь жить по уставу – завоюешь честь и славу! Ну всё, иди, ступай, давай. Мне тоже нужно успеть собраться в дорогу. А то, понимаешь, сопит на пороге, мешается, – незлобиво ворчал Егоров.
В десять утра, как и было предписано главным квартирмейстерством, казаки третьего донского полка подогнали заводных коней к самому расположению егерей. Старшим сотни сопровождения был уже знакомый по прошлогодним боям хорунжий Каледин. С ним же был и подхорунжий Лутай.
– Опять на Журжу, Ляксей?
– На неё, – подтвердил казаку Лёшка.
– Егеря! Вначале крепим вьюки, затем рассаживаемся на коней! – и обратился к сотнику: – Платон, пусть твои станичники подмогнут моим солдатикам. Они-то у тебя хорошо сведущие в этом деле, в отличие от моих егерей.
– Это да-а, – усмехнулся казак. – Мои-то с рождения в седле сидят, эта наука пяхоте будет в диковинку. Мы опосля прошлого вашего сопровождения две недели коней в порядок приводили. Все бока животине ведь умудрились посбивать. И как только так можно? – и хорунжий покачал укоризненно головой.
– Станичники, подмогните егерям! – отдал он своим людям команду. – Где надо, сбрую подтяните, седло поправьте как нужно или вьюк правильно положите. Не то после них опять коней придётся выхаживать!
На своей лошади подъехал поручик Озеров и коротко переговорил с Лёшкой. Наконец сборы закончились, и, построившись в походную колонну, сводный отряд двинулся в южную сторону. Шли экономной рысью весь день, к ночи оставили по левую руку озеро Будени и углубились в лес. Дорога всем была хорошо знакомая, егеря её уже топтали несколько раз пёхом, отбиваясь штыком и пулей от неприятеля. Казаки тут хаживали в своих разъездах, сшибаясь порой на шашках с кавалерией турок. Сейчас на ней было спокойно, этот лес лежал в тылу у передовых русских войск, но война есть война, и шли, по привычке сторожко осматриваясь головным и боковыми дозорами. Ночёвку выбрали на большой поляне ближе к выходу из леса. Быстро расседлали и обиходили коней, разожгли долго горящие стояночные костры. Егеря устраивались так, как ими уже было наработано, со своими нижними и верхними пологами у необычных для этого времени и места «кострами разведчиков». Станичники подходили, глядели и удивлялись.
– Чудят «зелёные», ямы роют, в энтих ямах костры раскладывают и опосля на них котелки ставят. А как поснедают своё варево, то над теми костровищами пологи натягивают, и тогда их вообще не видно с десятка шагов. Вот ведь затейники!
Караулили егеря пятёрками при старшинстве капрала. Здесь тоже всё было не как у людей. Десяток караульных казаков, нахлобучив поглубже бараньи папахи и укутавшись в бекеши и бурки, ходили между стояночными кострами, прижимая к груди гладкоствольные карабины. Тут всё было чинно. Любой старшина всегда мог лицезреть своё охранение. Вот он, родимый, несёт свою ночную службу, а не давит у костра харю на конской попоне. С егерями всё, конечно, было непонятно, их никто не видел и вообще не слышал, и было неясно, где они и сколько их вокруг вообще. Лишь некоторые станичники, отошедшие «до ветру», потом рассказывали, как перед «энтим делом» из-за куста вдруг вымётывалась белая фигура и, обозвав желающего облегчиться нехорошими словами, желала ему всяческих телесных неприятностей, а потом уже исчезала снова в ночи. У многих видаков опосля этого пропадало всякое естественное желание, и они сильно за то обижались на егерей.
Как бы то ни было, ночёвка прошла, и после завтрака сводный отряд продолжил своё движение на юг. Ближе к обеду показалась и сама Журжи. Ошибки прежней её сдачи полгода назад были командованием учтены, и теперь гарнизон этой ключевой крепости состоял из нескольких тысяч солдат, при большом количестве орудий. Этот орешек османам был уже теперь не по зубам.

Перспективе дальнего перехода зимой, да ещё и вверх по течению, лейтенант Кунгурцев, мягко говоря, не обрадовался. Ещё бы, ему оставалось подождать всего лишь одну неделю в крепости, и уже десятого декабря, по выданному ранее предписанию, убывать двумя своими галиотами вниз к крепости Браилов, где и вставать на зимнюю стоянку и докование. А тут предстоял недельный поход за триста вёрст по ледяной воде и под зимним порывистым ветром. Декабрьская навигация, я вам скажу, это то ещё удовольствие! Турецких судов в это время года можно было не опасаться, они уже почти месяц стояли в своих гаванях и готовились командами к выходу уже после весеннего половодья. Но приказы в армии и на флоте, как известно, не обсуждаются, а в переданном Михаилу для ознакомления документе стояла чёткая формулировка: «Суда отряда Кунгурцева поступают в распоряжения обер-офицера, начальствующего над особой егерской командой, подпоручика Егорова Алексея Петровича. Сам лейтенант и все его люди должны неукоснительно следовать указаниям старшего в этом походе и всемерно оказывать ему содействие в выполнении особо важного задания командования». И последняя фраза просто убила моряка: «…При возвращении из сего похода от крепости Журжи никуда самовольно не отлучаться, а ждать в ней дальнейших распоряжений из главного квартирмейстерства Первой Дунайской армии».
Подпись – Его Сиятельство, командующий армией, генерал-фельдмаршал, граф Румянцев Пётр Александрович, число, месяц, год, гербовая печать.
Кунгурцев был темнее тучи:
– Как так-то, Алексей, мои галиоты что, тут в пирс должны будут зимой вмёрзнуть? А кто же по весне реку от турок будет оборонять? И так ведь с бору по сосёнке наскребли на нашу Дунайскую флотилию, а половина из её судов и вовсе даже отбита у неприятеля.
Ну что ему можно было на это ответить. Подпоручик был такой же исполнитель начальственных приказов, как и сам лейтенант. И ему оставалось лишь только посочувствовать этому бравому моряку.
Заночевали в крепости. Команда расположилась в огромной казарме, заставленной двухъярусными деревянными лежанками, застеленными сенными матрасами. Кислая вонь от пота сотен немытых тел и от прелой амуниции стояла здесь густой завесой. Как ни оберегались егеря дежурившими всю ночь тройками, однако двух пар сапог и патронной сумки поутру они недосчитались, благо хоть с оружием все спали в обнимку. Стрелки выходили на построение злыми, расчёсывая поеденные клопами бока.
– Что, отвыкли от такой жизни, служивые? – усмехались бывалые унтера. – Эдак вот добрая часть нашей армии годами живёт и ничего, привыкает как-то. Ничо-о, более наш особливый уклад теперяча будете ценить, вы здеся ещё не все «прелести» даже ведь видели!
Запастись годным провиантом в Журжи не удалось. С местных запасов взяли лишь только три мешка сухарей, дроблёной пшеницы и большой бочонок солонины. Ни о каких овощах, мясе или крупах речи вообще тут не было. Крепостное интендантство смотрело на Лёшку круглыми глазами и разводило руками:
– Никак нет, не привезлис, не сподобились ещё нам прислать. Вот всё, что здесь есть. Да мы и сами всем этим питаемся. Это вам, сударь, не Бухарест, где за счёт местного жителя можно подхарчеваться. Здесь за два года войны всё население в округе напрочь выбито.
Уходили в плаванье сразу же после завтрака. За ночь команда приготовила свои суда. И как только последний стрелок заскочил с мостков причала на палубу, здоровенный боцман «Дунаевца» Захарыч отдал концы.
– Ну, с Богом! – он размашисто перекрестился и взглянул на свинцовое небо. Сверху падали мелкие снежинки. Лёгкий боковой ветерок рябил чистую ледяную воду и холодил лица.

Глава 9. Русские и сербы – братья!

– Паруса поднять, держать курс в трёх кабельтовых от своего берега! – раздалась команда капитана, и по доскам палубы затопали башмаки матросов.
Команда егерей вся целиком уместилась на флагмане небольшого речного отряда, на галиоте «Дунаевец». Был он размером немного меньше, чем идущий за ним «Неустрашимый», уступал он ему и по количеству орудий, и по их калибру. Но как в своё время отметил сам Кунгурцев, этот старичок превосходил присланного из-под Азова собрата и по своей манёвренности, да и по скорости хода. Имел он ещё при этом и меньшую осадку, что было немаловажно для такого типа плоскодонных судов, учитывая, что егерям предстояла высадка на вражеский берег.
На «Неустрашимый» перешла вся абордажная команда с судов, и места егерям, чтобы расположиться на палубах «Дунаевца», теперь уже хватило всем.
– Триста вёрст с хвостиком, говорите? – лейтенант посмотрел на Озерова.
– Да, – подтвердил поручик. – Совершенно верно. Это место будет не доходя Железных ворот, где-то около пятидесяти вёрст. По левую руку у нас Куделин и Прахово останутся, а потом ещё вёрст пятнадцать, и мы станем проходить мимо тракта на Неготин, вот там уже и до нужной нам Слатины будет недалеко.
– Знаю я эти места, – кивнул Кунгурцев. – Там по сербскому берегу ещё речка Тимок будет, а после неё несколько вёрст хода вверх, и Дунай на два рукава разойдётся, образуя большой остров. Я около него в сентябре месяце два кочебаса потопил, которые на правый валашский берег турецкую пехоту переправляли. А ещё три от меня скрыться успели, как раз, кстати, они в эту речку тогда-то и нырнули. Не стал я их в ней преследовать, маловато там места будет для моих галиотов, хотя так-то устье широкое, да и глубина в нём немаленькая. Мы для себя там немного лагом всё промерили, дошли до какого-то села и потом опять на Дунай вернулись.
– Да, интересные места, – согласился с ним Озеров. – В этом Балканском треугольнике сразу же три османских провинции сходятся: Видинский санджак от Болгарии, Южная Валахия и Нишский пашалык от Сербии. Не так давно здесь прокатилось народное восстание против османского гнёта, которое было турками жестоко подавлено. Не зря они постоянно в этих местах свои военные формирования располагали, а сейчас так и вообще настороже держатся, коли наши войска совсем недалеко. Так что нужно быть очень внимательными, если уж и не на реке, так на берегу это точно. Конные разъезды иррегулярной кавалерии акынжи да и сипахов тут постоянно по берегу рыскают, а в крупных сёлах гарнизоны из азабов и левендов – наёмников.
– Приставать лучше у островов, – согласился с ним Кунгурцев, уже неплохо изучивший эти места. – Здесь больших островов очень много, а некоторые из них густым лесом поросли. Со своей стороны в укромной бухточке к ним причалить, так ведь ни один турок нас там не разглядит.
Так далее и поступали. Никаких происшествий за время перехода не случилось, и уже на восьмой день плаванья отряд проходил напротив устья реки Тимок. На днёвку встали у того большого острова, про который прежде уже рассказывал Кунгурцев. Быстро приготовили пищу, и пока моряки рассчитывали фарватер, пообедали и завалились спать. Высаживаться на вражеский берег решили ночью, здесь был глухой тыл, и пока турки не насторожились, оставалась надежда всё сделать тихо. К вечеру пошёл мелкий снежок, свинцово-серое, низкое зимнее небо было сплошь закрыто тучами, и стемнело очень быстро.
– Всё, Алексей, время! Отчаливаем! Нам ещё через русло нужно на ощупь пройти, как бы не промахнуться, – обратился к командиру егерей Кунгурцев.
Тот в это время проверял своих солдат. У всех ли подогнаны маскировочные халаты, обёрнуты ли белой бязью фузеи и штуцера, не звенит ли при прыжках амуниция. Все выявленные замечания устранялись быстро на месте, старослужащие помогали молодым, шла рутинная отработанная уже сотни раз работа. Наконец Лёшка махнул рукой: – На погрузку марш! – и цепочка белых фигур побежала к судовым сходням.
Путь до берега занял более трёх часов, галиоты шли медленно, время от времени рыская по курсу. Было совершенно непонятно, как здесь вообще можно ориентироваться, однако уже ближе к полуночи на расстоянии десятка саженей показались деревья и заросли ивняка на берегу.
– Право руля! – отдал команду Кунгурцев. – Одерживай, одерживай помалу! – Галиот снизил скорость и приблизился к берегу. – Отдать якорь! Шлюпку на воду! Швартовочной партии в шлюпку! – Пятеро матросов первой партии во главе с Захарычем завели на берег швартовочный конец, на судне подняли якорь, и с присоединившейся к ним второй швартовочной партией моряки подтянули «Дунаевец» к берегу и закрепили его.
– Ну, с Богом, братцы!
Егеря, сбежав по сходням, рассыпались по берегу, приготовив своё оружие к бою. Вокруг всё было тихо. Лёшка довернул дуло штуцера чуть вправо и взвёл курок, из зарослей кустарника выскользнули две белых фигуры.
– Свои, вашбродь! Вроде бы тихо вокруг и свежих следов нигде нет! – доложился главный следопыт команды, Фёдор.
– Здеся, чуть левее и наискосок, удобный проход от самого берега есть, я там Степана с Никитой и Борьку беззубого оставил. Можно смело идти, Ляксей Петрович!
– Хорошо, – кивнул Егоров. – Фёдор, забирай всю свою передовую пятёрку и двигай впереди нас шагах в двухстах. Будете теперь головным дозором команды! Кузька, тебе с Осипом идти боковым слева в двух десятках шагов от основных сил. Трифон, бери Леньку, вы идёте справа! Потап, ты с Игнатом в полусотне сзади. Ну всё, братцы, лёгким бегом марш!
Команда из двух дюжин стрелков в центре расставила вокруг себя, словно щупальца, охранение и заскользила вперёд по неглубокому снегу. С каждой минутой она удалялась от судов с их огневой, артиллерийской поддержкой. Теперь же вся надежда могла быть только лишь на себя.
– Как нам в такой темени свою деревню-то найти? – глубоко дыша, на бегу переживал Озеров. – Мы ведь, почитай, наугад к этому берегу подошли, ни зги ведь не было ничего видно!
– Мишель, говори меньше, дыхание собьёшь, всю нашу команду затормозишь, – буркнул Лёшка, но, присмотревшись к этой бегущей и одетой, как и все вокруг, во всё белое фигуре офицера, сам про себя его пожалел: «Нам-то что, мы-то ведь к этому делу привычные. Сотни вёрст вот так же на боевых да на учебных выходах уже намотали. А поручику и физически, да и морально ох как непросто сейчас! Но ничего, держится всё-таки контрразведчик!» – И он чуть сбавил темп. – Миш, наше дело сейчас – это по прямой от берега вёрст на пять поживее отбежать. Тут уже возможностей встретить конный разъезд будет поменьше. Да и наткнуться на дорогу или на какое сельцо мы вполне можем. А уже отседова и плясать далее будем. Узнаем вот у местных, что это за село, и по нему или же сами сориентируемся, ну-у то есть узнаем, где мы находимся. Или опять те же местные помогут нам и покажут то направление, куда бежать надо. Эти местные ведь сербы, а у нас вон свой Живан в команде есть, договоримся, чай, со славянами, – и Лёшка кивнул на бегущего чуть впереди Милорадовича.
– Понял! – кивнул Озеров и резко выдохнул. – Лишь бы эти местные нас турецким властям опосля не сдали.
– Ну не-ет! – не согласился с ним Егоров. – Это же се-ербы, Мишель, се-ербы! Плохо ты этот народ, господин поручик, знаешь! Да и мы ведь не дураки, присмотримся, к кому можно в дом заходить. Нам представитель от местной власти тут вовсе не нужен. Какой-нибудь там пастух или простой селянин, это да-а, вот это самое оно будет!
Из темноты вынырнул Степан:
– Вашбродь, Фёдор Ефграфович прислал к вам доложиться, что впереди небольшая дорога идёт. Мы около неё сейчас залегли, а свежего следа на ей вообще нет.
– Ясно, – кивнул Лёшка, – веди нас к ней! Команда, вперёд!
Эта дорога действительно не была центральной. Обычный набитый копытами и ногами крестьян просёлок, прикрытый сейчас сверху снежком. Но, как известно, «все дороги ведут в Рим», и значит, как минимум на одном её конце сейчас был должен находиться какой-нибудь населённый пункт. Вот только знать бы теперь, на каком? Лево, право, право, лево, – решал загадку Егоров. «Наше дело правое», – пришла в голову какая-то отдалённая и сумбурная мысль. – Всё, мы идём вправо! Дозоры растянуть вдвое, всем держаться сторожко! Вперёд! – И опять потянулись вёрсты пути вдоль просёлка.
Через пять-шесть вёрст, когда Егоров уже думал дать своим стрелкам передышку, от «головных» пришла новая весть – впереди, в шагах трёхстах, небольшой хутор или сельцо домов на пять-семь. Никого на улице не наблюдается. Чувствуется запах дыма и скотины.
«Значит, хутор жилой, селяне топят очаги», – подумал Алексей.
Света, разумеется, никакого там и в помине даже нет. Это вам не 21-й век с его освещением домов и улиц. Хорошо, если по лучине, ну или по жировому светильнику горит внутри дома, а то и вовсе все давно уже спят, умаявшись за день в своём тяжёлом крестьянском труде.
Егеря лежали в небольшом перелеске. Шагах в ста от них было жильё, и теперь даже до не очень-то уж чуткого Лёшки долетал его явственный запах. Вот впереди забрехала одна собака, затем ей ответила другая. Барбосы лениво полаяли с минуту и опять умолкли.
– Хорошо, Ляксей Петрович. Хорошо кабыздохи лаются, – удовлетворённо прогудел Макарович, лежащий рядом с офицерами.
Лёшка согласно хмыкнул, а Озеров непонимающе уставился на старого егеря: – Чего тут хорошего-то, обычное собачье тявканье!
– Ну не скажите, Ваше благородие, – не согласился с ним старый унтер. – Были бы сейчас в этом сельце чужие, собаки бы тогда так не лаяли, они бы заливались в ём зло и заполошно, с эдакой своей пёсьей стервознинкой. А вот коли совсем бы молчало это село и барбосы бы в ём не шумели, так вот это самое-то и худое и было бы. Значит, угомонили их там всех вовсе, и некому из них уже больше свой голос подать. Турка, она шибко лю-юбит вырезать собак у селян, чтобы те им не мешали по хатам да по сараям шарить, ну и прочие свои непотребства творить. А тут что, тут собачки хорошо, эдак по-доброму, по-хозяйски тявкают. Просто показывают хозяевам, дескать, что службу они свою караульную исправно тащат, а значится, и не зря положенную им похлёбку едят. Ну, или просто, что скушна им там ночью стало и побрехать от скуки с соседом схотелось.
– Хм, вот тебе и на-а! Вот тебе и заурядный собачий лай! – протянул удивлённо Озеров. – Казалось бы, всё так просто, а вон ведь, целая наука! – И он уважительно взглянул на сержанта.
– Головные, вперёд! – махнул Лёшка рукой, и пять белых фигур перебежали к забору из природного камня у крайнего дома. Дозорные огляделись и подали условный сигнал. Мигнул огонёк разожжённого трута, потом ещё и ещё раз – путь свободен, впереди всё было чисто!
– Бегом! – И все егеря, кроме замыкающей пары, перебежали к ограде.
– Живан со мной, все остальные нас прикрывают!
Чтобы не настораживать хозяев, на переговоры отправились вдвоём с Милорадовичем. Во дворе дома заливался злым лаем кобель. Ему вторили со всех концов хутора другие собаки. Тихо разведать здесь уже не получалось. Зная уклад селян, можно было даже не сомневаться, что в каждом доме сейчас насторожились их хозяева.
Живан поправил на плече свой штуцер и тихо постучал в дверь.
– Домаћини! Има ли кога код куће? (Хозяева! Есть ли кто дома? – серб.)
За дверью раздался какой-то стук, и ему ответил приглушённый голос:
– Ко си ти? И шта хоћеш? Ноћ у дворишту, иди даље с Богом! (Кто ты такой? И что тебе нужно? Ночь на дворе, иди себе дальше с Богом!)
– Я простой, добрый путник и не причиню вам вреда, православные, клянусь господом Богом, – ответил на сербском Милорадович. – Скажите мне только, как называется ваш хутор, далеко ли отсюда до Слатины и нет ли поблизости турецких войск?
За дверью возникла пауза. Наконец всё тот же голос осторожно ответил:
– Хутор этот называется Уровица, до Слатины близко, вёрст пять или шесть всего по той дороге, что идёт на восход солнца через буковый лес. И зачем только одинокому путнику нужны ночью эти турки, или же он всё-таки пришёл сюда не один?
– Ты прав, друг, – усмехнулся Живан, – я с друзьями. Спасибо тебе, что указал нам путь, скажи только ещё мне, сколько их всего в Слатине, где они там стоят и выставляют ли свои караулы на подходе к селу или может быть в нём самом?
За дверью опять возникла пауза, а затем всё тот же голос спросил:
– Нека ваш пријатељ одговори, који ће светац ускоро бити празник? (Пусть твой друг ответит, какого святого вскоре будет праздник?)
Егоров усмехнулся – вот что значит быть настороже и проводить экспресс-проверку. Сам же он ответил громко и уверенно:
– Послезавтра праздник святого апостола Андрея Первозванного, первого из апостолов, последовавшего за Христом, а затем приведшего к нему своего родного брата святого апостола Петра!
Тут же звякнули засовы, и дверь стремительно отворилась – за порогом, подсвечивая вход масляным светильником, стояли пожилой и два молодых серба. В руках у старшего был старинный мушкет. Парни держали топоры на длинных ручках.
– Что же вы сразу-то не сказали, что вы из-за реки! – взволнованно на сербском воскликнул хозяин дома. – Сербы и русские братья навек! Заходите скорее в дом, негоже таких гостей во дворе принимать! Меня зовут Никола, а это мои сыновья, Лазар и Велько. – Он выглянул во двор и удивлённо присвистнул – только входную дверь дома «выцеливали» сейчас около десятка стрелков. Все остальные расположились вдоль ограды двора, держа под наблюдением окрестности. И злого кобеля вообще не было слышно, он почему-то сейчас очень тихо сидел в своей конуре, не показывая наружу и носа.
– Да-а, столько братьев в моём доме не уместится, – Никола почесал затылок и тут же скомандовал сыновьям: – Парни, бегом по соседям, скажите, что русское войско пришло и его отогреть, накормить нужно. Одна нога тут, другая здесь – бегом! – Кипучая энергия била у хозяина через край, чувствовалось, что Никола не всегда был мирным и тихим селянином.
Лёшка попытался было возразить, что им ничего не нужно, но хозяин был непреклонен:
– Заходите в дом, сейчас сюда прибегут соседи, и каждый разберёт к себе солдат. Не волнуйтесь, – успокаивал он, – ближайший османский гарнизон в Слатине маленький, в нём всего-то два десятка рядовых при одном командире. Дальше ограды крайних домов они ночью выходят редко, потому как в окрестных лесах бывает порой очень неспокойно и время от времени из них прилетают пули. Большая же военная сила турок находится лишь только в крепости Неготин, а это верстах в сорока, да и то если по прямой. Там их гарнизон составляет где-то около пяти сотен человек, из которых три сотни – это конница турецких наёмников левендов.
– Вы, наверное, прибыли за своим человеком, которого турки недавно задержали в подозрении к участию в недавнем восстании? – радостный хозяин, помогающий накрывать на стол жене и дочке, не прерываясь ни на секунду, выплёскивал информацию.
– Стоять! – со своего места аж подскочил Озеров.
Хозяин, резко замолчав, уставился на него в немом удивлении.
– Расскажи-ка подробнее, Никола, что это за человек, которого задержали турки в Слатине? Как он выглядит? Где его содержат и почему они решили, что он участник недавнего восстания? – Поручик не на шутку разволновался.
Серб внимательно выслушал гостя, видно, «переварил» про себя близкую по смыслу и по произношению русскую речь и, поняв, как важна для этих гостей его информация, начал медленно и подробно, выделяя каждое своё слово, отвечать. Он сам был с сыновьями вчера в Слатине, куда они отвозили на местную мельницу зерно, и там он беседовал со своим шураком (свояком). Так вот, Стефан рассказал, что за дня три до этого в их село якобы из Ниша прибыл достаточно молодой серб, лет эдак двадцати пяти навскидку. Был он с виду опрятен и производил впечатление весьма обеспеченного городского жителя, потому как такого селянин ведь чувствует сразу. Так вот этот горожанин снял у местного мельника небольшой флигелёк в саду, оставшийся от уволившейся прислуги. Он заплатил сразу за весь месяц вперёд и прожил себе эти дни тихо, вообще даже не выходя на улицу. Но вот вчера к нему пришли турки из местного гарнизона и утащили его в тот большой каменный дом, которые они занимают на постое. А этот мельник рассказал по секрету бондарю, у которого он заказал, кстати, большое корыто, что этот его постоялец, он сам из мятежников, из тех самых, что воевали против мутасаррифа (правителя) Нишской провинции, и что его уже давно разыскивают османские власти. И теперь командир левендов повезёт задержанного в Неготинскую крепость, чтобы получить за него причитающуюся награду.
– Это наш человек, – кивнул поручик, – нужно срочно его выручать.
В это время в дом вбежали несколько мужчин и радостно загомонили:
– Русские пришли! В Сербию пришли русские! Наконец-то они дождались того дня, когда падёт гнёт османов!
Ну что тут можно было ответить? Что этого события ждать ещё сотню лет, а перед этим прольются реки крови?
– У нас только дозор. Мы передовой отряд и скоро уйдём обратно, – объяснял Живан. – Нужно ещё потерпеть, братья, когда мы разгромим этих османов в Валахии, то мы выбьем их и отсюда!
Полночь только миновала. До рассвета ещё было много времени, а зная турок, можно было даже не сомневаться, что раньше рассвета они ехать в Неготин не решатся. Команда, разобранная по домам гостеприимными жителями, получила кратковременный отдых и горячую пищу, а в доме у Николы после столь позднего ужина собрался небольшой совет командиров.
Своего человека нужно было у турок вырывать, а вот как это лучше сделать, вот тут-то предстояло хорошенько подумать.
– Лучше взять их на дороге, когда его будут конвоировать в крепость, – настаивал Озеров. – Вот местные же говорят, что от Слатины до Неготина только лишь одна прямая дорога на юг вдоль Дуная тянется. Мы выбираем удобное место, нападаем, расстреливаем весь конвой, забираем нужного нам человека и потом двигаем к Дунаю. Там, вдоль него, спускаемся вниз по течению, находим свои суда на стоянке и убываем к Журжи. Самый простой и надёжный план, – доказывал Михаил.
– Есть ли ещё от Слатины к Неготину дороги? – спросил Лёшка у Николы. – Если есть, то сколько их и как они идут?
Тот почесал затылок и нерешительно выдал:
– Да, действительно, есть ещё две, не такие, правда, наезженные, как эта, и идут они чуть дольше, чем главная, не по прямой. Зато та, что идёт западнее, проходит не по лесу, а по голым холмам, и турки ей время от времени пользуются.
Лёшка поглядел на поручика. Тот выглядел уже не столь уверенно, как ранее.
– Скажи, уважаемый, – Егоров опять обратился к хозяину. – А эти два десятка левендов, они проживают только лишь в одном каменном доме, про который тебе рассказывал твой свояк?
– Да, именно так, – кивнул Никола. – Османы не любят соседства с другими народами. У них на дворе и конюшня, и свой отдельный колодец, и даже амбар есть, куда ими складывается всё то, что собирается или отнимается у крестьян.
– Очень интересно, а ты не знаешь, где турки содержат задержанных, ведь были, наверное, случаи, когда они кого-нибудь ловили, а потом отправляли под конвоем в Неготин? – с надеждой спросил егерь.
– Нет, к сожалению, этого он не ведает, – покачал головой серб. – Бывало такое, конечно, когда османы кого-нибудь и за что-нибудь хватали. По весне вот они поймали двух мятежников, долго их били, а затем отправили под конвоем в крепость. А Неманю с женой за то, что они их прятали, отрубили голову прямо на базарной площади в самой же Слатине. Но вот где левенды их перед этим держали, он про это не знает. О том можно спросить его свояка. Он же сам местный и наверняка что-нибудь может знать.
– Отбивать нашего человека лучше в селе, до выхода конвоя на крепость, – уверенно заявил Егоров. – Здесь они нападения на себя точно не ждут. Село в их власти, население запугано, в нём наверняка есть сочувствующие и османские послухи, не зря же и недели не прошло, как нашего человека под подозрением забрали. Если будем отбивать его в пути, то нам придётся распылять свои силы и перекрывать все три дороги. Понятно, что, скорее всего, они пойдут по самой главной, а если вдруг нет? Вот Никола говорит, что здесь изредка из леса постреливают, значит, турки побаиваются нападения и вполне могут выбрать окружной, долгий, но безопасный путь. Да и в любом случае они будут настороже, выйдя за пределы села. Боюсь, что в случае опасности они могут попросту убить пленного. Мы-то их самих уничтожим, но ведь нам нужен живым наш человек.
– Да, ты прав, – согласился Озеров. – Нужно по возможности исключить любую опасность для его жизни. Та же шальная пуля попадёт, и весь наш выход идёт коту под хвост. Да что там выход, я, наверное, лучше сам застрелюсь, чем буду без него возвращаться!
– Ну, тогда за дело! – Лёшка встал из-за стола и взял в руки штуцер.
– Спасибо тебе, Никола, за хлеб-соль, за твои душевные слова и за заботу. Нам пора выходить.
– Подождите, – пожилой серб вытолкал перед собой сыновей. – Это мои Лазар и Велько. Я уже сам стар и не смогу, как в молодости, по горам с мушкетом скакать, – и серб с усмешкой подкрутил ус. – Было дело, не всё же время я скотину пас да зерно в поле растил. Так вот пусть и мои мальчики с вражиной повоюют. Научи их всему, господин офицер, ты хороший командир, я вижу это, и солдаты у тебя гожие. Передаю их в твои руки, – и пожилой мужчина низко поклонился.
Это было, конечно, неожиданно. Лёшка застыл на месте, не зная, что и сказать.
– Поблагодари хозяина, командир, – шепнул в ухо Живан. – Нельзя отказывать, кровная обида иначе.
– Хм, – хмыкнул Лёшка и, поглядев на Милорадовича, буркнул: – Вот и будешь им тогда опекуном. С тебя и спрос теперь за всё.
– Хорошо, – улыбнулся тот. – Серб русского никогда не подведёт, поверьте, Ваше благородие.
– Ладно, Никола, беру я твоих парней, – согласился подпоручик. – Только для зачисления их в мою команду придётся разрешение у командования испрашивать, а перед этим им ещё нужно будет и прошение о принятии российского подданства подавать.
– Это великая честь! – воскликнул, выслушав перевод Живана, отец новобранцев. – Благословляю вас, дети мои!
От старого мушкета Лёшка решительно отказался, впереди был долгий путь, а такое тяжёлое и неудобное оружие им будет ни к чему: – Заслужат ещё, отец, им потом новое выдадут! Хорошо, топоры пусть берут с собой, в дороге сей удобный инструмент весьма полезным может быть.
Хуторские нагрузили солдат продуктами. Отказаться от них никакой возможности не было, всё давалось искренне и очень настойчиво. До рассвета было ещё часа три, и егеря, рассыпавшись дозорами, побежали в ту сторону, куда их вели молодые сербы. Миновали пять вёрст и вышли точно на околицу приличного по нынешним меркам села.
– Чика Стефан, отвори врата! То смо ми Лазар и Велко. Морамо да урадимо. (Дядька Стефан открой дверь! Это мы Лазар и Велько. У нас до тебя дело! – серб.). – Парни стучали в дверь дома своего родственника.
Через десять минут Егоров выслушивал рассказ свояка Николы.
Да, всё верно, он сам лично от бондаря слышал тот рассказ о человеке, который прибыл сюда издалека. А тому это рассказал сам мельник, у которого он и жил три дня, пока его не схватили турки. Нет, сам он его не видел, но по описанию он высокий, молодой и стройный. По всем повадкам это городской житель, и одет он был как горожанин. Прибыл путник в Слатицу на лошади, определил её в конюшню к мельнику и заплатил он и за себя, и за прокорм скотины аж на месяц вперёд. Турки его забрали из двора мельника, где он проживал, вчера утром, и говорят, сильно его били, выбивая признание, что он мятежник.
– Ай-я-яй, – покачал грустно головой Стефан. – Османам довольно самого малого подозрения, чтобы лишить жизни любого. Нет покоя на сербской земле. Сколько уже народа они убили на этой базарной площади, сгоняя для назидания на неё селян. Но того, которого схватили, они пока не убили, и сказывают, что поутру повезут его в Неготинскую крепость. Не зря командир левендов хвастался, что его теперь щедро наградят и он непременно станет юзбаши, то есть сотником, и не станет после этого прозябать в этой захудалой дыре.
– Где содержат пленников? – Лёшка задал сербу так волнующий их всех вопрос.
– Ну-у, летом, бывало, держали людей и в выкопанной для этих целей яме. Её сверху закрывали решёткой, а потом запирали на замок. Вот там, в этой яме, они и сидели, бывало что даже и по несколько месяцев. Но это касалось только тех, кого забирали за простые провинности и в основном за недоимки. Взятых за тяжкие прегрешения против османской власти закрывали в подвале каменного дома, где и живут турки. Плотник Янко рассказывал, что там есть пара темниц за крепкими дубовыми дверями, которые он же и ставил по приказу турецкого командира.
– Всё понятно, – кивнул Лёшка. – Будем брать этот дом и выбивать весь его гарнизон. Выдвигаемся, и так много времени уже прошло, нужно действовать!
Краешек неба с востока уже начал немного сереть, снег прекратился, ещё час, и рассвет здесь разгонит остатки от ночной тьмы. Команда егерей кралась по улице к большому каменному дому. Как видно, когда-то его построил для себя весьма состоятельный человек. Где он сейчас? Вполне возможно, что сгинул в огне очередного восстания, возглавляя отряд гайдуков, или же перебрался туда, где было спокойнее. В этих местах постоянно зрело народное недовольство османским гнётом и всегда было очень тревожно.
Фигуры в белых маскхалатах крались вдоль заборов, и разглядеть в этих размытых тенях людей было пока очень сложно, другое дело днём, да и то, пожалуй, только лишь на прямой видимости. В этом селе собак было гораздо меньше, как видно, и Шарикам доставалось от местной, чужой власти. Фёдор подполз вдоль высокого забора, выложенного из природного камня, к воротам и заглянул в их щель.
По двору, что-то заунывно подвывая себе под нос, топталась фигура часового в длинном бараньем тулупе. Турку было очень холодно и хотелось спать. Его вахта была последняя в ночи. Совсем скоро уже рассветёт, его сменят, и можно будет похлебать горячую баранью похлёбку, а потом он завалится спать и сможет увидеть во сне такое тёплое и ласковое южное море, а не вот эту холодную землю Румелии. Караульный даже не услышал скипа снега под ногами трёх белых теней. Его голову резко дёрнули, а остро отточенный кинжал рассёк открытое горло от уха до уха.
– Стёпка, Борька, к двери! – шепнул Цыган и, передавая обмякшее тело Никите с Семёном, махнул рукой в сторону дровницы. – Туда этого положите, только юшку припорошите снежком. И ружьё его пусть пока там же лежит. – Чуть припорошив кровавую лужицу снегом, Фёдор перебежал к воротам. – Всё тихо, вашбродь, караульного сняли удачно. Внутри никто не всполошился.
– Всем к дому, осмотреть двор и занять свои места! – отдал распоряжение подпоручик. – Вовнутрь пока не лезем, ждём хозяев!
Крепкие дубовые двери были заперты изнутри. Без большого шума проникнуть вовнутрь было нельзя, и оставалось только ждать, когда они сами откроются.
Илькину и Мурату пришлось вставать раньше других. Сегодня была их очередь варить баранью похлёбку на весь отряд. Не успеешь сготовить, и злой Мехмет лишит тебя части бакшиша, а то и полностью за весь месяц. Этот может! Вон он как быстро вознёсся, став из простых воинов командиром отряда левендов. Не иначе прикарманивал денежки подчинённых и смог купить себе такую должность. А вчера, как они сцапали этого упрямого серба, так он и вообще юзбаши возжелал стать.
– Отвезём этого пленника в крепость, все по паре акче получите! Как же, нам он, как собаке, обглоданную кость бросит, а себе-то львиную долю от всех премиальных заберёт! – сопел Мурат, открывая засовы двери и вытаскивая с этим глупым Илькином большой котёл. В глазах турка сверкнула молния. Сильный удар сбоку помутил его рассудок, горло сдавило, словно тугим арканом, чьим-то локтем, а в зажатый рукавицей рот грубо впихнули какое-то вонючее тряпьё. Он даже и пискнуть не успел, как его уже тащили под руки две белые фигуры.
– Сюда бросайте и снегом ему морду натрите! – отдал распоряжение Озеров и зажёг висящий на стене амбара светильник.
Лицо Мурата покалывало, оно было мокрым от растаявшего на нём снега. Сознание полностью к нему вернулась, и, испуганно озираясь, он наткнулся на остекленевший взгляд Илькина. Его товарищ лежал в луже крови рядом и смотрел на него. Турка охватил панический животный страх, и если бы не эта тряпка, то он бы непременно закричал.
– Как тебя зовут? Сколько всего человек в доме? Где они сейчас все, и где тот человек, которого вы захватили у мельника? Кто вам донёс про этого человека? Ну же, быстро отвечай, как мы только вынем кляп, иначе прямо сейчас будем резать тебе горло! – Человек в белом балахоне, по всем признакам серб, продемонстрировал свой окровавленный кинжал и показал, что будет с Муратом.
Минут через десять пятеро егерей вышли из амбара и прикрыли за собой дверь. Живан поморщился и, обтерев кинжал, откинул в сторону окровавленную тряпку. Рассветало, видимость на улице была уже хорошая, и нужно было торопиться.
– Дверь тихонько на себя, – Алексей первым проскользнул в открывшуюся щель. За ним со взведёнными пистолетами двигалась пятёрка Цыгана. Остальная команда, так же разбитая по боевым пятёркам, следовала за своими старшими. Задача Лёшкиной была добраться как можно тише до входа в подвал. Здесь, по словам Мурата, перед самой лестницей, ведущей вниз, и должен был сидеть на скамье тот караульный, который приглядывал за пленным. Жёлтое световое пятно указало правильное направление. Ага, вот и пост. Лёшка задел неосторожно какой-то горшок, тот громко бумкнул, и со скамьи приподнялся караульный.
– Değişiklik ne? Sonunda o gece bitti. Donmuş gibi…(Что, уже смена? Наконец-то эта ночь прошла. Замёрз, как…)
Хэк! Лёшка резко выбросил вперёд свой швырковый нож. Тот пробил шею жертвы в ярёмной выемке прямо над самой грудиной. Фонтан крови брызнул из перебитой артерии, и турок, выпустив из рук ружьё, с грохотом завалился на пол. Всё, теперь точно перебудили весь дом!
Озеров уже был возле убитого. Так, вот на поясе ключи, он отстегнул с него всю связку и бросился по лестнице вниз.
– Степан, Никита, помогите поручику! Остальные за мной!
Дом просыпался. Из его дальнего конца послышался повелительный крик: – Какой там растяпа всех перебудил так рано? И почему до сих пор нет запаха еды? Артельные, вы куда провалились?!
На выходящего из своей комнаты старшего левендов выскочили две белые человеческие фигуры. Бах! Приклад фузеи Ильи влупил турку в переносицу. Ших! – сверкнула сталь сабли, это добил упавшего Макарыч.
– Пленных не брать! – такой был приказ Озерова. – Они все видели нашего человека! – И тут уже было не до сантиментов. Армейская разведка работает жёстко!
Из комнат уже неслись тревожные крики. Так, в одной жил сам Мехмед, и он уже знакомится с гуриями. В другой – два старших десятков левендов. Ещё в двух живут рядовые. Лёшка взвёл курки двух своих пистолетов. Вот дверь одной комнаты приоткрылась, и в проёме двери показалась фигура крупного турка в шароварах и в накинутой безрукавке. В его руке была сабля.
– Что за шум, Мехмед, мы уже поднимаем людей? – Бах! Бах! – оба пистоля послали тяжёлые пули в упор, и турок упал вовнутрь комнаты.
«Похоже, это был один из десятников, – подумал Егоров. – Ну всё, теперь понеслось!» Из двух комнат слышались панические крики и топот ног. Бах! Бах! Бах! – гремели пистолетные выстрелы. Турки, потеряв несколько человек, выскочивших в коридор, затаились теперь внутри.
Бум! – ружейная пуля пробила дверь и выбила каменную крошку со стены. Ну да, сейчас они забаррикадируются мебелью, и ничем их потом не выковырнешь.
– Гренады во все комнаты! Внутрь, пока две не сработают, не заходить! – крикнул Лёшка, сам раздувая трут.
– Прикрывай! – кивнул он Фёдору. А сам, чуть раздвинув дверную щель, вкатил вовнутрь дымящийся шар и отшатнулся от проёма. Ба-ах! Дверь вынесло с петель в коридор, а из комнаты повалил чёрный дым. Ба-ах! Сработала уже гренада Борьки. Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! – неслись взрывы из других помещений. Из них сейчас слышался дикий визг, вой и стенания. Фёдор с Лёшкой впрыгнули вовнутрь своей комнаты, там должен был оставаться ещё один десятник.
Бах! – хлопнул выстрел на улице. Федька выглянул в выбитое окно: – Чё, никак сбечь хотел?
– Да сбёг почти шта-а! – раздался голос с улицы. – Так чесал, аж голые пятки по снегу сверкали. Вон Трифон его из свово штуцера сбил, када он уже через ограду перелезал.
– Не сбёг, вашбродь, – Фёдор повернулся к командиру. – Подстрелили наши. Эх и шустрая же ноне турка пошла!
– Будешь здесь шустрым, когда жить захочешь, – хмуро ответил Лёшка. Команде предстояла неприятная миссия. Всех в доме нужно было добить. Видевших тайного человека оставлять в живых было нельзя. Здесь Озеров выступал в роли представителя от командования, и был он в своём праве. И сплюнув на засыпанный известью и каменной крошкой пол, Егоров вышел на улицу.
Лазар и Велько снимали с забора простреленное тело. По двору ходили егеря, складывая на расстеленный прямо на снегу ковёр трофейное оружие. Несколько человек выводили из конюшни лошадей.
Возле дровницы стоял Озеров и накладывал на лицо высокого мужчины по самые его глаза широкий белый шарф. Хм, маскировка, однако.
– Вот, Бо гдан, познакомьтесь, это командир всего отряда егерей, подпоручик Алексей Петрович Егоров! – Михаил Озеров представил Лёшку незнакомцу. – Превосходный офицер, хочу я вам сказать, благородный человек, хороший воин и друг тоже отменный.
Лёшка протянул вперёд руку, и они с незнакомцем обменялись крепкими рукопожатиями.
– Бо гдан, – представился тот, ставя ударение на первый слог имени.
– Да, Алексей, для всех вокруг это Богдан, пусть так при случае и обращаются к нему. Лицо его прикрыто нарочно. И видеть его без шарфа кому-либо пока нежелательно.
– Да нам-то оно и без надобности. Мы армейцы, и в ваши тайные дела не лезем, Мишель, – Алексей посмотрел на крыльцо. В это самое время из дома во двор одно за другим начали выносить тела турок и выкладывать их там рядком. При их подсчёте всего вышло двадцать одно. Все турки были здесь, на месте, не ушел из дома ни один.
– Нужно привести сюда мельника. – Озеров посмотрел на Алексея.
Тот напрягся и подошёл вплотную к контрразведчику.
– Знаешь Мишель, ты, конечно, человек из весьма высоких сфер, и я вашу службу уважаю. Но вот палачами мы не будем. С турками да, с теми мы режемся в бою без жалости. Они ведь тоже солдаты и сами идут с оружием по этой дороге войны. А мы с ними воюем, и тут уж кто кого. Но вот с мирными жителями, хотя бы даже и с мерзавцами, извини, тут уж ты разбирайся, пожалуйста, сам.
Поручик усмехнулся и посмотрел на Богдана: – Я же только что здесь сказал, что Егоров благородный человек. Ну ладно, людей-то своих хотя бы приконвоировать его сюда дашь?
Егоров кивнул головой: – Людей дам. Эй, Лазар, Велько, покажите пятёрке Живана, где живёт мельник! Капрал Милорадович, приказываю вам доставить сюда оного незамедлительно! Постарайтесь обойтись с ним по-человечески, по возможности не применяя грубую силу. Как-никак он тут тоже на своей земле.
В это самое время к дому потянулись уже пара десятков из местных жителей. Новости на селе всегда разлетались быстро, и с каждой минутой селян становилось всё больше. Русские! Русские войска пришли в Слатину. Русские из-за Дуная переправились на этот берег и убили всех турок! Весть со скоростью пожара неслась от дома к дому.
За ушедшим к дому мельника Живаном и его солдатами увязалось несколько десятков, и на улице сразу же стало чуть посвободнее. Но прошло немного времени, и вскоре возле дома опять было не протолкнуться.
Наконец Милорадович вернулся, ведя под конвоем толстенького и кривоногого селянина, одетого в белёный полушубок и лохматую баранью шапку. На его лице было испуганное выражение, а маленькие круглые глазки бегали, осматривая всё вокруг.
– Живан, переводи! – Озеров вышел на улицу перед толпой сербов.
– Браћо Срби! Мы, русские воины, пришли сюда, чтобы освободить своего человека, захваченного турками. И для того чтобы наказать их за все те злодеяния, что они тут у вас творили!
Из толпы послышались одобрительные возгласы.
– Мы знаем, насколько сербы ненавидят гнёт своих завоевателей и как храбро они борются с ними вот уже более трёх сотен лет. Тут был двадцать один турок из отряда наёмников левендов. Только за три этих года, что они тут стояли, ими было убито больше десяти селян, изнасиловано несколько честных девиц и женщин, ограблено, покалечено или истязалось множество доброго народа. Вот они все здесь, каждый из двадцати одного злодея нашёл сегодня свою кару! – Ворота широко распахнулись, и перед народом предстал ряд окровавленных, посечённых осколками и пулями тел.
Крестьяне восторженно закричали, потрясая кулаками. Те, кого они столько лет боялись и кого втайне проклинали, лежали теперь мёртвыми на снегу. Их старшие братья – русские – отомстили за все их муки этим ненавистным османам!
– Тише, тише! – русский офицер поднял вверх руку. – Мы совершили правосудие над врагом и сейчас уйдём. Но знайте, что то зло, которое творили турки, они творили не в тёмную и не сами по себе. Был и среди вас, честных селян, у них помощник, который доносил левендам на тех, кто злословил на власть султана, кто недоплачивал податей, кто кормил или укрывал раненых гайдуков. Именно с его слов и погибло, было умучено или истязалось множество народу, был с его слов захвачен турками и наш человек. И о том нам поведали сами захваченные турки.
Толпа народа была в ярости.
– Кто он?! Отдайте его нам! Покажите его! – неслись из неё громкие крики.
– Мы не будем его наказывать, ибо он мирный житель, – продолжал переводить речь Озерова Живан. – Мы не будем его убивать, ибо с мирным населением русские солдаты не воюют! Вы сами решите, что с ним делать. Это ваш селянин, и ваше право его судить. А мы уходим! Отдайте его народу! – и на улицу вытолкнули предателя мельника.
– А вы опасный человек, Мишель, – задумчиво проговорил Егоров. – Опасный и очень умный.
– Только не для вас, подпоручик, – мило улыбнулся ему Озеров. – Я опасен только для врагов империи, но никак не для её верных защитников. Вы же сами, Алексей, не захотели марать свои руки. Вот мне и пришлось позаботиться об их чистоте. А оставлять его в живых всё равно было нельзя, ты можешь только себе представить, сколько крови он бы ещё стоил своим землякам? Имей в виду, чистюля, турки будут землю рыть, чтобы понять, что же тут на ихней земле произошло. И очень хорошо, что он им теперь не сможет в этом помочь. И не забудь ещё, что он видел в лицо нашего тайного человека, и ты даже не представляешь, насколько это серьёзно!
«Нда-а, всё непросто в этом мире, – подумал Лёшка и внимательно взглянул на поручика. И всё-таки, господин Озеров, с вами нужно быть осторожным, очень непростой вы человек, да и вся ваша „контора“ такая же». Сам же, уже заканчивая перезарядку последнего пистолета, поинтересовался:
– Мы можем убывать к Дунаю или у нас ещё будут какие-нибудь тайные дела?
– Думаю, нам нельзя терять ни минуты, – ответил Озеров. – Нужный нам человек с нами, ценные бумаги при нём, и чем быстрее мы вернёмся к командованию армии, тем всем нам будет лучше. Готовьте отряд к выходу, Алексей!
Через четверть часа отряд на трофейных лошадях выехал из ворот. Вперёд ускакал головной дозор. Выезжая последним, подпоручик крикнул гомонившей на улице толпе:
– Мы ещё вернёмся, братья! Во дворе оружие турок, можете его себе забрать, но только так хорошо спрячьте, чтобы его не нашли, а вас потом за него не убили. Османам скажите правду, что те, кто уничтожил отряд левендов, были русские из-за реки, и они обещали сюда ещё вернуться. Это вы передадите старшему из османов, чтобы они вам поверили и не подумали, что это вы или гайдуки лишили жизни их людей, – и, перегнувшись с седла, Лёшка протянул местному старосте жёлтый погон из витого гарусного шнура. Именно этот погон и был когда-то на плече у Цыгана, пока к нему не вернулся его родной, сорванный комендантским патрулём. Вот ведь, пригодился всё-таки!
– Збогом браћо! Живела слободна Србија. (До свидания, братья! Да здравствует свободная Сербия!)
– Збогом браћо! Живела Русија! – ответили ему сотни людей. И перевода здесь явно не требовалось.

До Дуная добрались без приключений. С проводниками из местных отряд вышел к ожидавшим их судам уже к полудню. Вот убраны сходни и подняты якоря, матросы оттолкнулось от берега длинными шестами, и на галиотах подняли паруса.
– Лево руля! – отдал приказ Кунгурцев, и отряд взял курс на восток. Небольшой табун лошадей, отгоняемый от берега, скрылся в зарослях прибрежного кустарника. Можно было не сомневаться, что скотинка ещё послужит местным партизанам-гайдукам, как и всё то боевое железо, что осталось во дворе захваченного егерями дома. А их самих ждал путь домой, вниз по течению суда шли гораздо быстрее.

Глава 10. Высокая оценка

– …Ходатайствую перед вами, Ваше высокоблагородие, о прикомандировании к особой отдельной команде егерей двух молодых сербов Лазара и Велько Вучевичей. Их отец Никола передал мне их лично под опеку. Парни помогли нам в нашем деле на этом выходе, сами они разумные, дисциплинированные и отважные. Горят желанием посчитаться с врагами своей Родины. Вот вам моё прошение, – и Алексей положил исписанный гербовый лист перед полковником.
Генрих Фридрихович молчал, как видно, обдумывая непростую ситуацию. Наконец прочитав текст прошения, он поглядел на подпоручика:
– Вечно у тебя, Егоров, какие-то почины. Ну никак ты не хочешь спокойно служить, вот всё ему что-то надо, всё надо ему и надо. Скажи лучше прямо, решил свою команду расширить, а тут такой предлог удачный? Особо важное задание выполнено, командование довольно и благосклонно, можно теперь уже и пряники просить, а?
– Никак нет, Ваше высокоблагородие. Насчёт пряников даже и не мыслил. Пусть о том высокое начальство уж думает, а мне бы только о своей команде заботиться, да о том, как удачнее свой воинский долг исполнить. А всё же парней бы лучше принять, господин полковник, хорошие солдаты из них будут. У нас вон целая тройка сербов была, теперь вот только Милорадович остался. Дрались они отчаянно. К нему бы и приставил молодых для егерской науки. Да и для дела хорошо будет, всё-таки Балканы рядом, а ну как пригодятся нам свои люди из сербов, – и Лёшка умоляюще взглянул на фон Оффенберга.
– Ну да, – усмехнулся тот. – Тебя послушать, Егоров, так и валахов в команду, и болгар с греками нужно набирать. Тоже ведь могут на пути нашей армии к Стамбулу оказаться.
– Никак нет, – упрямо тряхнул головой Лёшка. – Только сербы. За этот народ я ручаюсь лично.
– Ладно, садись-ка за стол, Алексей, поговорим мы с тобой спокойно и без вот этой уставной тянучки, а то у нас здесь не разговор, а какое-то гавканье получается, – и барон кивнул на стоявший напротив него стул.
– По последнему выходу вы, конечно, молодцы, слов нет, сработали все превосходно. Очень нужный нам человек со всеми своими бумагами доставлен в Бухарест быстро и безо всякой царапины. Людей своих при этом вы не потеряли. С поручиком Озеровым сдружились и похоже, что сработались. Мимоходом, даже вон турецкий гарнизон в большом селе вырезали. Это, конечно, было уже лишним, но всё равно вам в плюс будет и уйдёт особым докладом в главное военное ведомство.
По поводу твоей отдельной команды я с тобой заговорил не зря. Все последние ваши дела показали её большую пользу. Впереди нас ждут серьёзные вызовы. Чаши весов войны, Алексей, колеблются. Перспективы грядущего года вообще никому не понятны. Я кое-что тебе скажу, но это будет большая тайна, ни с кем более ты об этом говорить не должен. Тебе же я рассказываю только потому, что и ты тоже должен знать, в какие дела вы оказались погружены, дабы уметь планировать и выбираться из неприятных и опасных ситуаций.
И нам, и Блистательной Порте нужен мир. И мы, и они потеряли немало войск в баталиях и в особенности же от болезней, понесли ещё при всём этом и огромные денежные затраты. Сам понимаешь, война – это штука очень дорогая. По нам к тому же сильно ударила чума, мор по южным и центральным губерниям прокатился страшный. Не улажен ещё пока вопрос и с Польшей.
Подход к миру у противоборствующих сторон разный. Благодаря своим ярким победам за эти три года войны Российская империя вправе рассчитывать на выгодные условия мира. Наши армии взяли Крым, вывели из войны несколько татарских орд и само Крымское ханство, отвоевали земли в Закавказье. Войска заняли все местные княжества у Днестра, у Буга и у Дуная, а сейчас они стоят на границе с Болгарией. Перспективы у Османской порты мрачные. Её армии разбиты несколько раз подряд, она лишилась целого ряда мощных крепостей и территорий. В её провинциях мятежи и волнения. У турок сожжён флот, им не хватает обученных войск и оружия, а армии противника готовятся нанести удар вглубь их земли. Что в этом случае должны делать соперники?
Лёшка посмотрел на барона.
– Заключать мир, Генрих Фридрихович, это же очевидно! Турции, дабы её не добили, позарез нужен мир, пусть даже он будет и на условиях победителя. А России – для того чтобы закрепить свои победы и встать твёрдо на Дунае и в Закавказье, учитывая, что по факту Крым уже и так наш.
– Всё правильно, всё логично, – согласился с ним полковник. – Но так бывает тогда, когда друг другу противостоят две примерно равные стороны. А когда их три, четыре или даже пять. И при этом все они обладают большими силами и ресурсами, тогда-то как быть? Ведь объединятся вместе четверо, и тогда крах поражения ждёт противную сторону неминуемо!
Франция традиционно интригует против России. Она поставляет османам современное оружие, обучает их войска современному виду боя, посылает на помощь своих советников офицеров. Австрия недовольна тем, что Российская империя претендует на дунайские княжества, что она серьёзно усилилась в этом регионе и стала ей конкурентом. Австрийцам не выгодно резкое ослабление Турции, и они демонстративно начали готовиться к войне с нами. Не последнюю роль, я полагаю, играет здесь то, что им обещаны большие выплаты в случае сдерживания России и даже заключена тайная конвенция, условия которой мы пока, к сожалению, не знаем. Наша императрица считает, что австрияки блефуют и всё-таки не решатся воевать с нами. Но учитывая ещё и позицию своего своенравного союзника, короля Пруссии Фридриха II, который, как нам стало известно, вдруг начал сепаратные переговоры с австрийцами, сейчас она решается во многом уступить туркам, удерживая за собой лишь только один Крым.
Нам, военной коллегии и её генеральному штабу, позарез нужны любые сведенья, проливающие свет на весь этот дипломатический клубок. Если мы будем действовать в потёмках, нам придётся снимать войска с дунайского направления и готовиться встречать австрийцев и даже, возможно, пруссаков. А ещё следует учитывать, что на западной нашей границе идёт война с польскими конфедератами. Ни о каком наступлении на турок тут даже и говорить не приходится. Они нас просто раздавят своей многочисленностью. Вот эта ваша операция с вызволением нашего человека из сербской Слатины как раз-то и была той частью большой тайной войны, которая сейчас идёт на сопредельных с нами землях. Теперь ты понимаешь, как важны для нас были бумаги и все те устные сведенья, которые имел при себе этот самый Богдан?
Ну что же, Егорову многое стало ясно во всей этой чехарде спешки и таинственности, случившихся в последнее время, и он согласно кивнул.
– Теперь по поводу вас. Особую команду мы будем расширять до размеров роты. Бумаги с запросом на это уже ушли куда нужно. Сам вот теперь придумай под неё структуру, вооружение ну и всё прочее, что вам будет нужно. Только без фанатизма, Егоров, без фанатизма! – осадил Лёшку барон. – А то знаю я тебя, сейчас же вот прямо с полсотни штуцеров от меня срочно потребуешь. Нет, милостивый господин, изволь пока обходиться тем, что есть в нашем армейском интендантстве. То, что будет возможно, мы вам и так подкинем, ты в этом даже не сомневайся. Набор в будущую роту проводи без спешки, выбирай людей надёжных, тут лучше не торопиться, чем ошибиться. По поводу молодых сербов всё решим, пусть подают прошение о принятии российского гражданства, да ставь их в строй. И за дисциплиной следи повнимательнее, чтобы не случилось, как раньше, конфузов, – напомнил немец досадное прошлое. – Меня здесь пару недель не будет. Я убываю в Браилов с важными бумагами. Так что ведите себя тихо, на носу вон рождественские праздники, смотрите не набедокурьте!

Глава 11. Новое оружие

После двухнедельного выхода в Слатину Лёшка дал своей команде пять дней отдыха. Солдатам нужно было отдохнуть, отогреться, побыть в мирной тишине, да и просто хорошо отоспаться. Серьёзными делами и учениями никого не обременяли, этим можно будет с ними заняться чуть позже. Только Сергей Гусев давал по два часа в чтении и в арифметике во время традиционных уже уроков грамоты. Сам же Лёшка увлёкся «прогрессорством». К этому делу он относился с большой долей осторожности и со здоровой подозрительностью. Хотя, казалось бы, с его-то знанием теории и практики военного дела, внедряй себе в серую повседневность всякие там технические новшества из веков грядущего, да и укладывай врага штабелями в землю. Эдак можно и до гхенералов одним махом выслужиться, орденов вон кучу нацепить, ну или даже хм… к амператрице какой в койку залезть, пардон…
Нет, Лёшка был реалист. Ход истории должен идти как можно более естественно! Неизвестно ещё, что случится с ней, если он систему залпового огня под Измаил припрёт или же с дирижабля бонбу каку в турецкого визиря зафигачит! Основывай опосля потомкам в Австралии Сиднейград с Новой Костромой и мучайся там бедным. Медведей нормальных кроме коал в лесах нет, и даже аборигены в тундре оленей не пасут, потому как им кенгуру там мешают. И вообще, скучно в Австралии, ни снега тебе с ледяными горками, ни балалаек с цыганами.
А если серьёзно, вот что может кардинально изменить войну с турками? Русская императорская армия и так бьёт их «в хвост и в гриву», невзирая на огромный численный перевес противника. Она закалена в боях, имеет отличную военную выучку, превосходство в вооружении и в боевой тактике. Ею командуют опытные и решительные командиры, а совсем скоро ещё наступит время Александра Васильевича Суворова с его чудо-богатырями! Турок будут бить жёстко, больно и последовательно. Их будут бить с Лёшкой или же без него, независимо от того, будет он что-нибудь делать или же просто созерцать за всем этим со стороны.
Нет, глобальные технические решения тут не нужны, имперцы справятся со всем сами и на чужой территории.
Хотя, конечно, можно усовершенствовать личное оружие пехоты. Да даже ту же гладкоствольную фузею, которая прицельно бьёт только лишь на сто пятьдесят шагов, а потом уже пуляет в белый свет как в копеечку. Решение проблемы? Да элементарно! Всё это решается с помощью усовершенствования пуль. Всего через полстолетия и даже меньше над этим поработают господа Делвинь, Тьери, Тувенен, ну и так далее. А самым известным из всех новаторов станет Клод Минье, фамилия которого и дала название этому новому виду пуль.
Конструкция такой пули была достаточна проста. Она свободно входила в дуло ружья. Сзади имела коническую выемку, в которую вставлялась железная чашечка, не доходящая до дна этой самой выемки. При выстреле чашечка, будучи гораздо легче самой пули, под давлением пороховых газов получала большее ускорение и резко доходила до дна выемки, при этом расширяя саму пулю и вгоняя её в нарезы ствола. Внизу наружной части пули были желобки, для большей стабилизации её в полёте. Била такая пуля уверенно на расстояние 600–700 метров, против 100–150, как у обычных фузей!
Была, конечно, и тут определённая сложность. Пули сделать было технологически непросто, ведь особую проблему здесь составлял железный вкладыш. Оттого выходили они гораздо дороже, чем привычные. А в реалиях 18-го века, когда солдаты сами их себе отливали пулилейками, да ладили ещё и патроны? Хорошо, какое-то их количество неразворотливое казённое ведомство всё же изготовит и даже пришлёт в линейные войска, однако для основной массы служивых круглая фузейная пуля так и будет оставаться привычной ещё долгие годы. Но не надо забывать, что с запада у нас традиционно скалят зубы на Рассею-матушку очень и очень «дружелюбные» соседи. Совсем уже скоро один вот такой соседушка, рождённый на тёплой Корсике, влюбит в себя Францию, затем взнуздает её, голубушку, и поставит в строй. Туда же, чтобы ей не было так скучно, он впихнёт ещё десятки европейских народов, даст им всем ружья с барабанами, орлов на древке и укажет то направление, куда им со всем этим барахлом нужно будет идти. А куда? Вопрос риторический. Конечно же, на восток, к русским, у них ведь земля хоро-ошая. И хоронить в ней удобно, места-то традиционно для всех хватит!
Похоронить-то мы похороним, чай, уже не впервой, да и, увы, не в последний, к сожалению, раз. Но что-то Лёшке подсказывало, что опять русские армии будут по большому счёту пулять во вражину привычной круглой пулей, отлитой только намедни на костре из всё той же солдатской пулилейки. А вражина эта будет бить за 600–800 шагов остроконечной убойной пулей, укладывая на землю русских солдатиков. А всё почему? А всё потому, что в руках у предводителя недобрых соседей будет вся промышленная мощь покорённой Европы. И перевооружить свои войска на новый лад ему будет гораздо проще, чем нам.
Вот так вот, как говорится, желал сделать, как лучше, а получилось как всегда!
Поэтому будем действовать осторожно и с умом, – решил Лёшка. – Удастся дожить до нашествия десятков народов с запада, придумаем, как помочь Родине. А пока учимся воевать в этом веке, обрастаем новыми связями и исподволь готовим хороших солдат и офицеров к новому способу боя. Хотя, в принципе, небольшие нововведения в стрелковое дело ввести будет, пожалуй, можно. Подумал ведь уже на досуге, как можно и убойное расстояние для фузеи поднять, и скорострельность штуцеров в разы увеличить и не натолкнуть современников на резкий путь ускорения прогресса в этом деле. В принципе, тут была возможность и половинчатого решения вопроса. Делаем мы не полностью круглую, мушкетную, а скажем так, если для фузей, то половинчатую сферическую пулю. Просто с тыльной её стороны делаем большую коническую выемку в виде эдакой «юбки». Разумеется, так далеко, как та же пуля Минье, бить она у нас не будет, но пороховые газы, раздувая заднюю полую часть у нашей, будут вдавливать эту свинцовую «юбку» в стенки ствола, а при наличии винтовальных нарезов в них пуля эта будет ещё и закручиваться по винту. Такая пуля будет иметь чуть меньший диаметр, чем сам ствол, а это означает более простое и быстрое заряжение ружья, ну и меньшую освинцовку, то есть забитие стенок ствола свинцом и пороховыми окислами.
Эта пуля, плотно прижатая к внутренним стенкам ствола, шагов сто к дальности фузеям, обязательно должна будет дать, а это очень даже хорошо, для нашего нынешнего времени! По штуцерам же скорострельность может вырасти действительно в целые разы!
И первая партия усовершенствованных пуль уже проходила испытание на стрелковом полигоне егерей. Тут же проверялись уже наработанные Куртом, Кудряшом и Василием за время отсутствия основной команды опытные, подрывные, фитильные фугасы.
Бабах, бабах, бабах! – какой уже день гремели взрывы в глубоком овраге у дальнего озера. Наконец оружейники пригласили на главную приёмку командиров. Лёшка с унтерами и капралами устроились в шагах трёхста от места первого подрыва. В ста шагах от него сидели в окопчике трое испытателей во главе со старшим оружейником Шмидтом.
– Давай! – Лёшка махнул рукой и начал отсчёт. – …Двести двадцать шесть, двести двадцать семь. – Баба-а-ах! На месте мощного взрыва клубилось плотное облако дыма от сгоревшего пороха, а снег на несколько саженей вокруг был весь чёрный. Испытатели, выскочив из окопчика, со всех ног неслись к приличной по размерам воронке. Даже зрители унтера не выдержали и тоже припустились вперёд.
– Вот, вашбродь, глядите, как шарахнуло-то! – с восхищением пробасил Ваня Кудряш, обводя рукою окрестности. Вокруг, в радиусе ста шагов, всё действительно было посечено осколками от оболочки и внутренней начинкой, состоявшей из картечи и металлической обрези.
– Фугас работает корошо, Ваше благородий! – доложил Курт. – У наш фитиль теперь есть точен время горений. Мы корошо знать, сколько горит один аршин фитиль, сто аршин, двести. Мы уметь рассчитать это время и понимать, когда его нужно поджигать.
– Очень хорошо, Курт, это, как я понимаю, был у вас осколочный заряд, а как обстоит дело с фугасом, призванным быть разрушителем строений?
– О-о-о, гуд, – кивнул немец. – Это надо туда, – и он махнул рукой вдоль оврага, – там есть один небольшой строений.
Действительно, за поворотом на самом дне оврага был сооружён приличный по размерам завал из брёвен, стволов деревьев и больших камней. Прямо от него, на виду у зрителей Курт нацепил моток шнура, расправил его, а затем и поджёг один конец. Затем он шустро развернулся и бросился к командирам, стоящим у самого поворота.
– Уходить! Слишком короткий расстояний! Бежать! – Он с силой увлёк зевак за поворот, и в этот самый момент сзади прогремел оглушительный взрыв.
Вжиу! Над головой пролетели камни, осколки, а в то место, где перед поворотом только что недавно стояли люди, упал большой кусок дерева и огромный булыжник. Завала на своём месте уже не было, всё здесь было сметено подрывным фугасом вчистую.
– Отлично! Просто превосходно, братцы! – Лёшка совершенно искренне поздравил своих егерей. – Вот и появилось ещё одно мощное оружие в нашем арсенале.
– Тяжёлые мины, Василь? Как ты со своей спиной-то их таскал вообще?
Рыжий здоровяк только лишь улыбнулся и махнул рукой:
– Да зажила-то спина, вашбродь, давно уже на ей всё заросло. Таскаем мы энти мины с Ваней, и ничего-о. И безо всяких приспособ бы справились, канешно, а уж с ними так и вовсе стало весело. Мы их как походные заплечные мешки сладили из воловьей кожи, а чтобы спине ещё мягше было, так тыльник, что к самой спине прилегает, войлоком обделали и ещё конским волосом хорошо эдак внутри него набили. Теперяча вот как закинул себе их на горб, так хоть весь день с этой фугасой потом бяги.
– Ну, добро, – улыбнулся Лёшка. – Видишь, а ты оставаться здесь не хотел, пока мы там по Дунаю шарахались. Считай, что не зря тут был, и ребятам вон помог, и дело подрывника заодно освоил.

– И последний опыт на сей день, надо идти и смотреть на стрелковый полигон, – предложил Шмидт. – Там мы стрелять новый пуля из фузей и штуцер. И испытать наш один новый большой оружий – мушкетон.
Первым как раз испытывали его. Зарядка этого необычного оружия заняла немало времени. Но вот в ствол был забит самый последний войлочный пыж, удерживающий собой картечный заряд, и Кудряш прицелился с десяти шагов в противоположную стенку оврага.
Бабах! Ваню аж отбросило назад огромной силой отдачи, и он невольно почесал рукою своё отбитое плечо. – Ох и лягается, зараза!
Картечь с десяти шагов ударила кучно, покрыв напротив площадку шириною в два шага.
– С полтора десяток и два десяток шагов разлёт будет больше, – пояснил всем присутствующим зрителям оружейник. – А с двадцать пять шагов стрелять будет совсем плохо. Никуда в цель не попадать. Вся картечь просто так улетать.
А вот и новые пули. Курт аккуратно на виду у всех достал из поясного патронташа бумажный патрон, скусил его кончик и сыпанул часть пороха на полку замка штуцера, сразу же её затем закрыв. Курок он поставил на предохранительный взвод и упёр приклад винтовки в землю.
– Пуля! – и он продемонстрировал заострённый цилиндр с глубокой выемкой в виде юбки сзади. – Вкладывать пуля в ствол! – и та, будучи меньше его по диаметру, даже уже обёрнутая патронной бумагой, совершенно свободно вошла в дульный срез.
– А теперь дальше проталкивать шомпол, как фузейный пуля! – Шмитд буквально за секунду протолкнул её до порохового заряда. Бумага плотно держала там пулю и не давала ей сместиться по стволу. Вся зарядка заняла времени чуть больше, чем у гладкоствольной фузеи. Курт прицелился и выстрелил в ростовую мишень, стоявшую за триста шагов.
Василий быстро метнулся и, перечёркивая пробоину угольком, громко доложил: – Плечо прошиб, левое!
– Это можно назвать – быстрый пуля. Он не стрелять так точно, как обычный тугой, который надо забивать молоток. И на большой расстояний, больше четыре сотня шагов, для этот пуля нет меткий бой. Но до четыреста ей можно стрелять очень корошо.
Зрители, сами будучи отменными стрелками, результат быстрой стрельбы из штуцера оценили и теперь с интересом мяли пальцами, катали и даже пробовали на зуб такие непривычные для них пули.
– Быстрый пуля для фузей! – и Курт продолжил показ оружейных новинок.
Эта сферическая пуля с юбочкой заряжалась так же быстро, как и обычная фузейная, круглая. Хватило ей одного толчка шомпола, чтобы она встала на своё место к пороховому заряду.
Бах! Всё тот же выстрел за три сотни шагов, и опять доклад Василия:
– Дырка в брюхе, как раз посерёдке.
– Разрешите, Ляксей Петрович. – Карпыч взял у Курта патрон. Сноровисто, за секунд пятнадцать зарядил фузею и выстрелил в дальнюю мишень, стоявшую за четыре сотни шагов.
– Грудину пробил, дядь Вань! – доложился Васька. – Маненько вправо пуля ушла, но до края мишени ещё далёко. Ухлопал ты ворога.
– Вот это да-а! – протянул в удивлении старый егерь. – Во-от какие пули нам теперяча-то и нужны будут.
За ним по очереди из штуцеров и фузей постреляли все командиры. Результат для всех был ошеломительным.
– Где ты раньше-то был, германская твоя башка? – хлопали оружейника команды по плечу егеря. – А трудно ли отливать такие?
– Да это не есть мой изобретений, – оправдывался тот. – Это господин подпоручик нарисовать и дать мне сей чертёж перед самый ваш выход. А я дальше думать и делать всё с мой друзья, – и он кивнул на Кудряша с Рыжим Василием. – А лить сей пуля не просто. Не так быстро, как круглый фузейный. – И он полез в стоящий рядом с его ногами заплечный мешок.
На свет Божий были извлечены две пулилейки, чем-то напоминающие уже привычные для всех штуцерные. Были они похожи на клещи или плоскогубцы с длинными ручками из двух одинаковых половинок формочек вместо обычных губок и со специальной вставкой для выдавливания в задней части пули «юбки».
– Пуля мушкетный или фузейный можно лить очень быстро. Айнс, цвай, драй, фир… нойн, даже цвёльф… ээ… русский дюжина – двенадцать штук, пуля, сразу можно лить за один раз в простой пулилейка, – объяснял Курт. Но тут найн, всё лить очень долго по один пуля, а потом надо убирать задир и всякий заусенца. И только потом получать нужный пуля.
– Да и ничего-о, – протянул Тимофей. – Чай, и на наших штуцерах тоже не больно-то быстро получается эти пули ладить. Не страшно, всё равно ведь за один день весь свой боевой припас снаряжаем. Зато вон как ладно-то получается! – И все егеря согласно загомонили.
– Ну что, Курт, надобно нам теперь таких вот пулилеек на каждого сладить, а кому-то даже и по две делать придётся, это если ему и под фузею, и под штуцер нужно будет при себе держать патрон. А вскоре думаю, и целую сотню нам придётся ладить, – и командир как-то загадочно улыбнулся.
Егеря примолкли, переварили услышанное, а Карпыч задал общий волнующий всех вопрос: – Никак нашу команду будут увеличивать, а, Ваше благородие?
– Поживем – увидим, Иван Карпыч, – ответил Егоров. – Собираемся, братцы, пора двигать на постой, скоро на обед барабаны отобьют, у меня вон уже в животе бурчит.

Часть II
Балканский рейд

Глава 1. Полковник Думашев

Рядовой Афанасьев Василий шёл вместе с капралом Сергеем Гусевым мимо центральной площади Бухареста. Настроение у егерей было прекрасное, было им чем порадовать своего командира. В заплечных мешках лежали мотки выменянного в минёрной роте огнепроводного шнура, произведённого аж в далёкой Англии и вот только недавно поставленного в войска. Был он сделан из переплетённых хлопчатобумажных нитей, пропитанных селитрой, обмазанный затем сметаноподобной смесью пороховой мякоти с клеем и ещё покрытый сверху битумом для лучшей защиты от сырости. Этот шнур сапёры очень ценили, и уступили они два его мотка только лишь за выменянный у одного тыловика мешок белой пшеничной муки мелкого, барского, помола. Трофейного гладкоствольного кавалерийского карабина Василию и Сергею было не жалко, такого добра хранилось в тайных запасах ещё прилично, а вот этот шнур был вещью очень ценной. С ним можно было не бояться работать в ненастье, давал он достаточную силу пламени, был очень прочен и гибок. А значит, и новые фугасы должны будут служить команде более надежно, чем снаряжённые с простым селитряным шнуром.
На площади в это время было не протолкнуться. Выстроенные поротно солдатики пехотного Выборгского полка застыли с выпученными от усердия глазами. В самой середине стояли напротив друг друга две гренадёрские шеренги. Слышался мерный бой барабанов и лёгкие хлопки.
– Опять секут кого-то. Господин Думашев всё солдатской кровушкой не упьётся, – зло пробурчал Афанасьев. – Мало ему того, что он под Журжей этим летом половину свово полка положил, дуром его заставив на турку переть. Всё ему ещё солдатиков на порку подавай, за каждую малую провинность в усмерть ведь бьють, и ничего сказать против того не моги.
– Пошли быстрей, Василь, что уж тут поделать, – подтолкнул товарища барабанщик. – Говорят, у полковника большие знакомства в столице, он ведь долгое время в гвардии служил, вот и не боится теперь, куражится, как хочет. Скоро уже на обед сигнал отобьют, чай, прекратят после этого порку-то? – И егеря прибавили ходу.
У двух встречных валашек на спинах топорщились огромные вязанки хвороста, вот уже три недели как зима вступила в свои права на придунайской равнине, и без большого количества дров ни избы было не обогреть, ни приготовить еды для большой семьи. Вот и таскали бабы на горбу эти вязанки из леса. Зрелище было привычное. Одна, та, что была постарше, как видно, поскользнулась и упала на снег, а её тяжёлая ноша кувыркнулась к самому центру дороги. Солдаты кинулись ей помочь, Сергей потянулся к барахтающейся на обочине в снегу бабе, а Василий в это время кинулся к вязанке.
– В сторону, остолопина! Куда прёшь, скотина! – Выскочивший из-за поворота жеребец чуть было не затоптал Афанасьева. Он буквально каким-то чудом умудрился вывернуться из-под копыт и, отбросив в сторону вязанку, отскочил к обочине. Следующий за первым всадником второй, дородный штаб-офицер, не успел среагировать, его лошадь резко отпрянула от рассыпающихся перед ней дров и встала на дыбы. Её седок вылетел из седла и кувыркнулся в сугроб. Всё произошло настолько быстро, что подскочившие следом пятеро из свиты толстячка не сразу и поняли, что здесь вообще происходит. Они застыли на месте, обозревая картину из суетящихся егерей, баб, рассыпавшихся дров и несущейся по улице без седока лошади. Привёл всех в чувство тонкий визглявый крик, исходящий от тела, барахтающегося в сугробе. Всадники соскочили с коней и вытащили облепленного снегом полковника на дорогу.
– Канальи! Сволочи! Мерзавцы! – орал в истерике командир Выборгского полка. – С живых шкуру содрать! Запорю-ю! – и он отодвинул в сторону своих офицеров. – Ко мне этих, бы-ыстро! – Его красное с выпученными глазами лицо выражало крайнюю степень бешенства. В таком состоянии подчинённые видели своего командира крайне редко и метнулись исполнить поскорее приказ.
Перед полковником Думашевым застыли навытяжку два егеря с жёлтыми погонами на плечах.
– Вот что бывает, когда солдата не порют как надо! – орал полковник, показывая на задержанных своей свите. – У Колюбякина в Апшеронском всегда безобразия творятся, так мало того, они чуть было и меня сегодня не убили!
– Ваше высокоблагородие, разрешите доложить, – Гусев, было, попробовал вставить слово оправдания, но толстячок оттого только ещё больше рассвирепел.
– Молча-ать! Молчать, я сказал, стервец! Кто тебе слово давал, скотина ты безмозглая! Почему мундир не по уставу? Почему букли и коса не набита? Почему погонов два, а не один, как полагается? Почему хвосты собачьи на картузах висят? Вы что, из балагана припёрлись в армию?! Содрать всё немедленно!
– Не замай! – рявкнул Афанасьев, отталкивая двух офицеров, попытавшихся сорвать нашитый волчий хвост. – Не вами дадено, а за бой и за кровь нашито!
– Ваше высокоблагородие! Особой отдельной команде егерей главного квартирмейстерства армии высочайше позволено иметь сии отличия за совершённые ранее подвиги на своих картузах. И второй погон разрешено носить, ибо егеря команды по две сумки для патронов и для гренад носят на боевых выходах! – попытался объясниться Гусев, изворачиваясь от двух выборгских офицеров.
– Так вы ещё и не апшеронские! Отдельная команда егерей, говорите! – Думашев зло прищурил глаза. – Ну вот вы и попались мне, голубчики! Два месяца назад безобразия в моём полку творили?! Дело замяли, а думаете, я всё забыл?! Мишка, бегом за дежурным плутонгом! Взять стервецов под арест и ко мне их в полковой штаб связанными!
– Да за что, Ваше высокоблагородие? Мы ведь ничего преступного не сотворили! – Гусев сам снял головной убор и кивнул товарищу. – Василий, снимай картуз и руками не вздумай господ офицеров трогать, не то, и правда, словно мятежников тут повяжут!
– Сдать оружие! – капитан из свиты Думашева стоял напротив егерей со взведённым курком на пистоле. – Не брыкайтесь, иначе махом дырку на лбу нарисую!
Штуцера Гусева и Василия перекочевали, как и их штыки-кортики с пистолетами, в руки офицерской свиты.
– Да неужто! – прорычал Думашев, выслушав что-то докладывающего ему майора. – Ну, значит, допорю, коли тогда не успели. Так это ты, рыжая сволота, от меня в егеря перебёг, а потом ещё мутил что-то и за своими тряпками в мой полк хаживал? Попался, мерзавец! – и он уставился на стоявшего без головного убора огненно-рыжего Афанасьева.
– Господин полковник, у них в мешках огнепроводный шнур засунут, хорошие такие мотки у каждого, – доложился майор. – Видать, стащили откуда-то его, стервецы!
Со стороны площади раздался топот множества ног, к месту с задержанными подбегал гренадёрский плутонг во главе с поручиком.
– Так-так-так, – удовлетворённо потёр руки Думашев. – Ну, теперь вы уже не отвертитесь, голубчики. Вот для вас уже и виселица нарисовалась. Неподчинение офицерам, шта-аб-офицерам! – поднял он кверху свой указательный палец. – Да ещё и в военное время! Это раз. Кража военного имущества! Два. Попытка нападения на командира полка бывшим его подчинённым! Три! Больше уже ничего не надо, конец вам, мерзавцы, и вашего Егорова теперь наказание не минует!
Думашев победно улыбнулся. На душе у него было опять хорошо. После такой встряски очень сильно хотелось есть. Лошадь уже поймали и подвели к хозяину. А в ресторации «Bouillon» у Жозе Гастара подают на сегодняшний обед: консономе с дьябле – острыми сырными гренками, приправленными кайенским перцем, овощной суп кольбер с тёртым варёным яйцом, осетрина по-русски, поросёнок жареный в соусе Пуаврад, запечённые перепела, ещё пять-шесть блюд и изумительное фисташковое мороженое. А какие там прекрасные вина!
– Этих под конвоем в мой подвал, – махнул он рукой на егерей, указывая гренадёрскому поручику. – Будут нерасторопны, бейте их прикладами, я разрешаю, всё равно им уже виселица, – и, вскочив на лошадей, всадники поскакали своей дорогой.
– Пошли вперёд! – рявкнул офицер, и конвойный плутонг повёл задержанных в расположение Выборгского полка.

– Вашбродь, вашбродь, беда, откройте! – Лёшка только что прилёг вздремнуть после сытного обеда в своей комнатушке, но не тут-то было. В дверь избы стучал Макарыч, унтер он был опытный и за просто так беспокоить командира бы явно не стал. Значит, и правда стряслось что-то из рук вон серьёзное.
– Мируна, Стефан, откройте! – крикнул он на хозяйскую половину дома, сам натягивая на исподнюю рубаху егерский доломан.
– Ну что ещё там приключилось? Опять, что ли, у нас Федька набедокурил?
– Хужее, вашбродь, гораздо хужее, – раскрасневшийся сержант помог Лёшке натянуть сверху шинель.
– Гусева Сергея и Афанасьева Ваську выборгские задержали. От них только что тот капрал прибёг, которого мы пару месяцев назад хорошенько поколотили. Говорит, что сам Думашев их под арест в городе брал. Кричал, дескать, громко, что егерям теперь точно виселица будет, за неповиновение господам, за кражу военного имущества и ажно за покушение на самого полковника! Цельный гренадёрский плутонг их по улице под штыками вёл, а уже потом в подвал того каменного дома, где господин полковник проживает со своим штабом, наших ребят закрыли и двух часовых к той подвальной двери приставили. Капрал, что эту весть принёс, божился, что сам всё своими глазами видел и сразу же нас предупредить побежал. Пока Думашева нет, сбёг, грит, быстрее, а то тот скорый на расправу и сам ведь может застрелить Серёжку с Васькой, а потом где надо всем объяснится за это.
– Да-а, дела-а! – Лешка наконец-то привёл себя в уставной вид, и они вышли вместе с Макарычем на улицу. За оградой дома стояло более трёх десятков егерей, с напряжённым видом вглядывающихся в подходящих к ним командиров.
– Команда, становись! Сми-ирно-о! – рявкнул Тимофей, и солдаты разобрались в три шеренги. – Ваше благородие, отдельная егерская команда главного квартирмейстерства армии по сигналу «боевой сбор» построена, докладывает каптенармус Осокин.
– Вольно! – Егоров осмотрел строй. Все в нём стояли при штатном личном оружии, с гренадными подсумками и даже единственный мушкетон с собой прихватили. Словно на боевой выход все собрались!
– Это что за война, Иван Макарович? – Алексей пристально посмотрел на своего заместителя. – Вы никак силой решили наших страдальцев отбивать, а?! Знаете, как это всё называется на языке у власти-то?
– Догадываюсь, вашбродь, – вздохнул тот. – Но что делать-то? Нельзя же ребят вот так вот запросто на позорную смерть отпускать?
– Я сам во всём разберусь, – Алексей прошёлся вдоль первой шеренги и заглянул вглубь строя. На заднем его плане виднелись недавно прибывшие из пехотных полков Зосима с Саввой и братья сербы из Слатины. И эти тут, без году неделя в команде, ещё даже особого знака на картуз не заслужили, а уже целый Выборгский полк собрались воевать! Егоров обернулся к сержанту. – Хоть без патронов у нас люди стоят в строю, надеюсь, ума-то хватило боевого припаса с собою не брать?
Макарыч виновато потупился в землю.
– Поня-ятно. Значит, в полной боевой выкладке вышли, – констатировал подпоручик. – Ну вы и даёте, братцы, да вас же всех теперь за это можно будет под трибунал отдавать, тут уже не простое недовольство, тут самим мятежом пахнет! Значит так. Сейчас все расходятся по положенным им квартирам и сидят там как мыши, не высовывая своего носа на улицу. Я пойду к самому главному квартирмейстеру армии и доложу ему о том безобразии, которое сотворил командир Выборгского пехотного полка. До моего возвращения за командира остаётся младший сержант Дубков Иван Макарович. Никуда не лезьте и ничего не предпринимайте! Всё ли ясно, егеря?
В строю вразброд ответили, что им всё ясно.
– Я не понял, воины! – рявкнул подпоручик. – Вам ясно, чтобы оставаться в своём расположении, слушаться сержанта Дубкова и никуда самим не лезть, а?!
– Так точно, вашблагородие! – наконец дружно отозвался строй егерей.
– Вот то-то же! – кивнул удовлетворённо Егоров. – А то расслабились, понимаешь ли! Не особая воинская команда, а какая-то банда пьяных арнаутов!

– Митюш, долго ещё их высокоблагородия будут там совещаться? – полюбопытствовал Алексей у адъютанта главного квартирмейстера армии. – У меня дело срочное к Ивану Фёдоровичу, безотлагательное, а моего первого начальника нет. Генрих Фридрихович ещё с Браилова не вернулся, вот потому и иду напрямую.
Молодой прапорщик, сидящий с важным видом за столом, у самого входа в кабинет начальника штаба, с сожалением помотал головой:
– Да боюсь, ещё долго они будут заседать, Алексей. Какой уже день подряд всё что-то планируют, всё заседают там. Непонятно же вообще сейчас, то ли быть дальше этой войне, то ли ждать перемирия с турками. Санкт-Петербург один за другим курьерами циркуляры шлёт, и каждый из новых противоречит предыдущему. А что стряслось-то, скажи, может быть, я чем-нибудь смогу помочь?
Лёшка с сомнением поглядел на паренька. Был он того же возраста, что и Егоров, происходил, как видно, из высоких благородных фамилий и держался со всеми как-то снисходительно, но вот самого Алексея Митя уважал. Видать, наслушался рассказов о делах особой команды, да и не видел он в Алексее для себя конкурента. Ну кто такой для него Егоров? Простой и беспородный дворянчик, который пулей и шпагой пробивается вверх по крутой карьерной лестнице. И в каждом новом бою или на дальнем выходе любая из ступенек этой лестницы могла легко и запросто сломаться. А у Митяя всё уже было в этой жизни определено. Ему только и оставалось прослужить возле самих армейских верхов всю эту войну, получить чины и особые наградные после победы и затем возвращаться в великосветское общество столицы эдаким заслуженным боевым офицером. А дальше будет служба в гвардейском полку, придворные парады, салоны, балы и сватовство на дочери какого-нибудь графа или даже князя. Всё это прямо рисовалось на холёном лице Митеньки Толстого.
– Ну хорошо, слушай, Мить, может, и вправду ты их высокоблагородиям расскажешь об моём деле, а я в Выборгский пехотный побегу, боюсь, как бы там чего-нибудь дурного не случилось, – и Алексей подробно рассказал обо всём том, что произошло с его егерями и полковником Думашевым.

– Ваше высокоблагородие, господин полковник! – обратился к Думашеву дежурный по полку офицер. – К вам там подпоручик Егоров на аудиенцию пожаловал, командир тех егерей, что сегодня перед обедом задержали. Просит передать, что он очень хочет вас видеть.
– Очень хочет видеть? – хохотнул Александр Фёдорович. – А хочу ли я сам видеть какого-то там подпоручика, вот ведь в чём вопрос, капитан!
Командир Выборгского полка был немного пьян. На обеде в ресторации он позволил себе выпить две бутылки превосходного французского вина и как-то совсем упустил из виду этот досадный и глупый случай с егерями. Ну ничего, сейчас он всё исправит, и Думашев кивнул ожидающему распоряжений капитану:
– Давай сюда этого, как там его, Егорова и старших офицеров сюда крикни. Сейчас я покажу, как нужно строить этих молодых выскочек!
Через пять минут Лёшка стоял навытяжку перед крепко сбитым, стремящимся к полноте командиром Выборгского пехотного полка. Тот, словно Цезарь на тронном кресле. сидел посреди большой залы в окружении своих старших офицеров.
– Ваше высокоблагородие, господин полковник, прошу простить мне мою дерзость, что отвлекаю вас от высоких дел, но прошу вас уделить мне толику вашего драгоценного времени.
Думашев как то неопределённо хмыкнул, и Лешка, сочтя это за разрешение, продолжил своё обращение:
– Произошла какая-то досадная ошибка или недоразумение. Мои егеря выполняли моё личное распоряжение по доработке новой подрывной мины и несли полученный огнепроводный шнур в свою мастерскую, созданную с разрешения высокого начальства в моей команде. Ни о какой краже военного имущества тут и речи быть не могло. Солдаты эти послушные, в дерзости и неповиновении никогда замечены не были. Напротив, несколько раз были отмечены в приказе за проявленную в боях доблесть и за пролитие крови на поле брани.
– Молчать! Молчать, щенок! – всё более багровеющий по мере Лёшкиного рассказа Думашев наконец-то не выдержал и разразился истерическим криком. – Ты что мне тут мелешь, подпоручик! – он выскочил из кресла и подошёл вплотную к Егорову. – Я думал, ты меня тут молить о прощении будешь, а ты мне про какие-то мины, огнепроводные шнуры и дурацкую доблесть своего быдла рассказываешь?! Да вы там все в команде распоясались! Собачьими хвостами увешались, тряпок и ремней на себя нацепили, порядка не знаете! Как ты стоишь передо мной, паршивец?!
Лёшку начала накрывать волна холодной ярости. Он бы непременно сорвался, не выдержал бы издевательств этого хама и, конечно же, наломал бы дров, но два года под пулями бок о бок со своими егерями дали ему такую нужную сейчас устойчивость и выдержку. За его плечами сейчас было почти что четыре десятка душ, а в подвале двое его солдат стояли уже у смертельной черты. Нет, он не даст козырей этому борову!
Алексей глубоко вздохнул и посмотрел пристально в глаза полковнику:
– Ваше высокоблагородие, я офицер, дворянин и вышел из старинного, пусть даже и небогатого служивого рода. Но честь имею! Со всем моим к вам уважением, будьте настолько любезны обходиться без оскорблений и обращаться ко мне, как и положено по уставу. Ни я, ни мои солдаты, задержанные вами, не состоим в прямом вашем подчинении. Если они в чём-то и виноваты, то пусть это решают те, кому и положено по всем уставам и по внутреннему распорядку русской императорской армии!
– Так ты меня ещё и учить будешь, как я у себя же поступать должен?! Да я сам тут власть, я сам тут командование и сам решаю, кого казнить, а кого миловать! – прямо-таки несло взбешённого полковника.
Вся свита замерла на месте, прекрасно помня, как опасно бывает перечить своему хозяину.
– Я никого не учу, господин полковник, – опять спокойно ответил ему Лёшка. – Если моя просьба кажется вам невыполнимой, ну что же, прошу вас меня извинить, я убываю в штаб армии, у которого и находится в подчинении моя особая егерская команда.
– Ты отсюда никуда не пойдёшь! – полковник обернулся в сторону своих офицеров и призывно махнул рукой. – Взять его! Закрыть в отдельную арестантскую эту каналью. Сначала разберёмся с его солдатами, а потом уже решим, что и с ним дальше будем делать!
Подполковник, стоявший рядом с командиром полка, приблизился к нему вплотную и что-то тихо зашептал.
– Вздор! Всё вздор! – Думашев отмахнулся от своего заместителя. – Ты, Иван Савельич, не о том печёшься сейчас, какая там офицерская честь, какая особенная команда? Он в мой полк припёрся и меня же учить здесь вздумал! Не перечь ты мне, пойдём-ка лучше в мой кабинет, у меня там штоф гданьской анисовой дожидается. – И выходя из комнаты, отдал распоряжение: – Разоружайте его, мерзавца, и в подвал до завтрашнего утра!
Трое офицеров подошли к Егорову. Он бы справился со всеми ними. Но опять же это неминуемо обернётся против него и его людей. И он, открыв клапана кобур, передал им оба своих пистолета рукоятками вперёд, присоединив сюда же и гольбейн. – Надеюсь, шпагу вы забирать у меня не будете, господа? Или у вас, так же как и у вашего командира, не осталось понятия об офицерской чести?
Высокий капитан-поручик в гренадёрском мундире только лишь поморщился и мотнул головой:
– Насчёт шпаги, думаю, что её можно вам оставить, особого циркуляра-то об аресте нет. – И немного помолчав, развёл руками. – Прости, подпоручик, но мы и сами тут люди подневольные, ступай за нами на полковую гауптвахту. Там в подвале для господ офицеров отдельная клетушка есть.

«Вот тебе и пик военной карьеры, – думал Лешка, вглядываясь в слабый огонёк жирового светильника. – Какой-то один дурак и самодур встретился на жизненном пути, и вот всё разом под откос и покатилось. Ладно, он дворянин, и уж как-нибудь, но выпутается из всей этой скверной истории, а вот что будет с теми, кто из мужицкого, „подлого“ сословия в солдаты загремел? Легко можно пулю или петлю заработать! Как же не вовремя это всё случилось! Барон Оффенберг в Бендерах и неизвестно когда здесь вообще будет. Вот бы кто смог всё уладить, хотя и всыплет потом по первое число. Да-а, а без него выпутаться будет очень и очень сложно».
– Вашбродь, вашбродь, Ляксей Петрович, вы ли это? – раздался из коридора приглушённый голос Афанасьева.
Лёшка приник к двери, прислушиваясь.
– Вашбродь, это я, Васька, рядовой Афанасьев и капрал Гусев рядом со мной.
– Тут я, тут, – откликнулся Егоров. – Живы там, не помяла вас пехота?
– Да не-е, – протянул Рыжий. – Так только, фонарь мне под глаз подвесил их поручик, когда я потребовал обо всём этом вам доложить. А так-то ничего, холодновато вот только, шинелки-то наши забрали гренадёры.
– Ну, держитесь, братцы, вы главное никому не хамите и ни в чём не перечьте, во всём на меня ссылайтесь, – приказал Лёшка. – Авось вскоре решится всё.
В это время грохнула дверь, и визгливый голос загомонил в коридоре:
– Не болтать, разговоры содержащихся на гауптвахте строжайше запрещены!
– Простите, Бога ради, Ваше благородие, – опять донёсся басок Василия. – Из-за меня, из-за дурня, ведь все тут страдают.
– Молчать! Молчать, я сказал! – орал всё тот же визгливый голос. – Я вот сейчас ведро ледяной воды принесу и окачу вас всех. Вмиг заледенеете тут и языком болтать перестанете.
Угроза была реальная, оказаться мокрым в этом холодном подвале было весьма опасно, и больше терпения тюремщика никто не испытывал.
Время в этой холодной темени шло по каким-то своим законам, и Лёшка успел уже порядком замёрзнуть, свернувшись калачиком на жёстких нарах, когда где-то сверху грохнула дверь и железные засовы, а потом в коридоре послышались голоса и топот ног нескольких человек.
– Отпирайте камеры, сержант, я вам сказал! Быстро! – послышался знакомый голос.
Ему ответил угодливо тот визгливый, который обещал всем только недавно холодные водные процедуры:
– Ваше высокоблагородие, прошу вас извинить покорно, меня ведь Александр Фёдорович не помилует, выпорет и в самой сырой камере опосля закроет, как же так, как же без его личного указания-то?
– Да ты что, полудурок, сержант?! Для тебя приказа самого главного квартирмейстерства армии уже мало? Под суд за неисполнение приказов захотел?! – послышался всё тот же знакомый голос, но уже с нотками гнева. Дверь камеры распахнулась, и в свете фонарей Лёшка увидел знакомое лицо майора Баранова.
– Я забираю подпоручика и его людей. Они переводятся на гарнизонную армейскую гауптвахту, так можете и предать полковнику Думашеву. А если у него возникнут какие-нибудь вопросы, так пусть с ними обращается прямо к главному квартирмейстеру, к бригадиру Денисову Ивану Фёдоровичу, – пояснял невысокому худому унтеру и стоявшему за ним дежурному полковому капитану офицер контрразведчик. – А вы, задержанный, выходите из камеры и ждите у двери всех остальных.
Нда-а, вид у Сергея Николаевича был, мягко говоря, не ласковый. От него так и веяло холодком казёнщины. «Ну ладно, всё равно хоть какое-то движение и карьерный рост – из полковой пехотной гауптвахты да в гарнизонную, армейскую», – подумал иронично Егоров, шагая вслед за Барановым. Тот шёл вперёд, не оборачиваясь, словно бы и вовсе не знал Егорова.
За ними в отдалении нескольких шагов следовали и Афанасьев с Гусевым в окружении комендантского десятка при капрале и со штыками на ружьях.
Подходя к зданию штаба, майор кивнул старшему из «комендачей»:
– Этих двух под замок, а подпоручика я забираю с собой. И передай, чтобы их покормили, ужин-то уже час как отбили.

Глава 2. «На караул! К ноге!»

– …Дождёмся, досидимся здесь! – горячился Цыган, выкрикивая из строя. – Сначала Гусева с Васькой в подвал упекли, потом его благородие туда же бросили. Вон, выборгские говорят, что уже завтри, как только их полковник поутру опохмелится, робят на виселице вздёрнут, на самой ближайшей площади. Как воров и мятежников их повесят, и даже уже бумага какая-то на это есть, их каптенармус вон сам её мельком видел. А Ляксея Петровича вешать не будут, а за дерзость и за то, что он полковнику перечил, его к расстрелянию приговорят, потому как дворянина в военное время не можно вешать, а только вот так вот разрешено казнить!
– Это тебе тот же каптенармус поведал, Федька, или ты всё сам сейчас придумал? – спросил смуглолицего егеря стоящий перед строем Макарыч.
– Есть ещё люди, – неопределённо буркнул Лужин и с важным видом зачесал щёку.
Старый уставной сержант колебался, всю свою долгую служивую жизнь он привык безропотно подчиняться и выполнять указания старших, а последнее указание их командира гласило: «Никуда не лезть и ничего не предпринимать!» Но, с другой стороны, как можно было сидеть здесь и ждать, когда забьют барабаны, извещающие о казни боевых товарищей? Нет, так тоже дело не пойдёт! Мы все здесь связаны одной судьбой, как сам говорил Ляксей Петрович, один за всех, и все за одного?! Сам погибай, а товарища выручай?! А теперь вот над ним нависла опасность, и мочи ждать, как всё там обернётся, у него уже просто не было. А-а-а, будь что будет! Всё равно командира рядом уже нет, он отстранён от командования, и все решения вправе принимать он сам, ну и нести за них ответственность.
– Становиись! – вдруг грозно и отрывисто рявкнул решившийся старший унтер. Колышущийся и бузивший строй мгновенно подобрался и выровнялся в шеренгах. – Равняяйсь! Смирно! Команда, слушай мой приказ! Даю время четверть часа, по прошествии оного все стоят на этом самом месте при полном параде и с разряженными ружьями. Все начищены и надраены, как на принятие присяги матушке Императрице. Холодное оружие с собой не брать, боевого припаса тоже. Идут все, кто пожелает самолично. Дело это опасное, могут и за мятежников принять, а это сами понимаете – петля, ежели ещё и прямо там же не посекут. Молодых с собой не берём, правильно Ляксей Петрович сказал – без году неделя они ещё в егерях, а всё туда же! Я всё сказал! Разойдись!
Через полчаса походная колонна из тридцати семи егерей ровным строем под ритм барабанного боя приблизилась к расположению Выборгского пехотного полка. К ней выскочило несколько пехотинцев, что-то, размахивая руками, объяснили старшему, и, сменив направление, она зашагала в сторону главной площади Бухареста.
– Особая команда егерей взбунтовалась! – разнеслась весть по думашевским, а затем она перекинулась и по другим полкам. «Волкодавы» пошли штурмом штаб брать! Будут своих солдат и командира из гауптвахты вызволять!
Дело было невиданное, и гарнизон забурлил!
– На месте сто-ой! Раз, два! Нале-ево! Выровнялись в шеренгах! Дистанция между ними один шаг! Команда равня-яйсь! Сми-ирно! На караул! К но-оге! – Солдатский строй чётко выполнил приказ своего седого командира и застыл с приставленными к ноге ружьями.
В штабе царила паника. Сейчас их тут будут убивать! Спешно выводилась на площадь комендантская рота, во все концы Бухареста скакали вестовые, чтобы поднять по тревоге боевые части.
А егеря, застывшие напротив главного штаба армии на площади, словно бы и не замечали всей этой суеты. Все они были надраены и начищены, как на парад, с навитыми, напудренными такими ненавистными им буклями и косами, перехваченными чёрными бантами. На груди шинелей у всей первой шеренги горели натёртые до блеска бронзовые медали «За Кагул!», а у двух унтеров и вовсе сияли Елизаветинские «Победителю над пруссаками» на ярко-голубой Андреевской ленте.
На крыльцо с опаской вышло несколько старших офицеров штаба армии. Седой унтер приложил ладонь к картузу и громко рявкнул:
– Матушке Императрице Екатерине Алексеевне ура!
И строй дружно заревел что было мочи: – Ура! Ура! Ура-а-а!
– Командующему русской императорской армией генерал-фельдмаршалу Румянцеву Петру Александровичу ура!
И строй опять прокричал троекратно ура!
– Российскому православному воинству и его славному оружию ура! – и опять прокатилось над городом это громогласное «ура».
– Всё! Егеря штаб берут! Вона как ревут ура, видать, в атаку уже пошли, – прислушивались и шептались между собой выведенные и строящиеся на улицах батальоны. – Только что-то стрельбы там не слышно, видать, штыками штабную сволоту колють!
– На караул! К ноге! – опять отдал команду унтер, и ружья бухнулись прикладами о ледяную корку площади. Потом ещё раз, ещё и ещё. Дунн, дунн, дунн – слышался монолитный грохот ударов прикладов. И было в этом зрелище что-то магическое и страшное для всех тех, кто стоял вокруг площади. Тридцать семь егерей отбивали ритм своими ружьями, застыв по стойке «смирно», а вокруг них стояли со штыками наперевес уже подогнанные к площади густые солдатские шеренги.
– Егоров, вам лучше выйти, посмотрите, что там на площади сейчас творится, – в комнату, где сидел допрашиваемый Барановым Лёшка, заглянул сам главный квартирмейстер армии. – Ладно, хоть сам командующий в Яссах, не знаю, как бы всё при нём повернулось! У вас пока в силах всё решить без крови.
– Команда, равня-яйсь, смирно! Равнение на средину! – Макарыч закинул свой штуцер за спину и, придерживая его за ремень, шагнул к подпоручику.
– Ваше благородие, отдельная команда егерей для изъявления верноподданнических чувств Матушке Императрице и проведения показательных строевых занятий построена! Доложил младший сержант Дубков, – и Макарыч, шагнув, встал подле подпоручика.
Лёшка осмотрел строй. На него сейчас глядело тридцать шесть пар глаз. Все егеря команды, включая и новичков, были на площади. Егоров покосился на сержанта и хмыкнул. Тот только лишь виновато вздохнул и отвёл взгляд чуть в сторону. Слов было не нужно, все друг друга прекрасно понимали и без них.
– Здравствуйте, егеря-соколики! – крикнул Егоров с какой-то дерзкой улыбкой. – Строевые занятия без боевого припаса закончены. Патронные сумки вскрыть! – и все, кто в это время наблюдал за происходящим, убедились в отсутствии в них боевых зарядов. – Благодарю вас за службу, братцы!
– Ура! Ура! Ура-а! – рявкнули в ответ егеря.
– Младший сержант Дубков, – обратился подпоручик к седому унтеру. – Ведите команду в расположение. Мы с капралом Гусевым и рядовым Афанасьевым останемся пока тут. У нас дела, и у нас всё хорошо-о, – надавил он на окончание фразы.
– Слушаюсь, Ваше благородие, – козырнул Макарыч и отдал команду застывшему строю. – Команда, ружья на пле-ечо! Напра-аво. Шаагом марш! – Бум, бум, бум! – отбивал строевой ритм шага на барабане ученик Гусева Лёнька. Ровная колонна егерей прошла сквозь замершие в молчании порядки пехоты по всей прилегающей к площади улице. Особая команда егерей направлялась в своё расположение. Даже не вступая в свой последний и безнадёжный бой, она его и так уже выиграла. «Волкодавы» уходили к себе победителями, и не было на их пути ни одного того, кто мог бы заступить им сейчас дорогу.
– Разойдись! Всем следовать в своё расположение! Это что за столпотворение сегодня вечером! – закричал с крыльца штаба бригадир Денисов. – Сегодня только у егерей была строевая подготовка, вам-то что тут было нужно?! Всем три дня муштры! Подполковник, издайте приказ по армии! – отдал он распоряжение стоящему рядом Соболеву. – Разболтались вконец от безделья! А впереди ещё три месяца зимних квартир!

Глава 3. Под арестом

– Не могу вам ничего обещать, подпоручик, – хмуро отвечал Лёшке Баранов. – Дело действительно приняло весьма скверный оборот. Думашев имеет весьма высоких покровителей, причём не только в армии, но и гораздо выше. Полковник пообещал задействовать их всех, сколько у него только есть, и даже потратиться, коли будет нужно. Он посчитал делом чести довести всю вашу троицу до трибунала, и хотя его обвинения и шиты белыми нитками, но просто так от них отмахнуться нам уже не удастся. Вы хотя бы догадываетесь, Егоров, кто покровительствует командиру Выборгского пехотного полка?
Алексей совершенно искренне потряс головой:
– Не имел чести знать, Ваше высокоблагородие.
– Ну-ну, – усмехнулся тот. – Скажу тебе только, что в 1762 году поручик Думашев Александр Фёдорович служил в Преображенском гвардейском полку и был весьма дружен с Чертковым Ефграфом Александровичем, который, в свою очередь, очень хорошо знал братьев Орловых. В этом году, как ты сам знаешь, хм… на престол взошла наша матушка императрица Екатерина Алексеевна, да продлятся славные годы её правления. Ну а многие, кто в этот год служили при столичной гвардии, хорошо-о эдак выросли в своих чинах. Соображаешь, о чём я веду речь, Егоров?
– Соображаю, – вздохнул Лёшка.
Именно летом этого года произошёл дворцовый переворот, в результате которого был свергнут император Пётр III, а на престол, как говорится, на штыках гвардии, взошла его жена, в девичестве София Августа Фредерика Ангальт-Цербская, в православии – Екатерина Алексеевна. Или, как её будут звать потом в веках, Екатерина II Великая!
И вот одним из участников этого самого дворцового переворота как раз таки, похоже, и был полковник Думашев, имеющий весьма серьёзные связи среди сильных мира сего.
Да-а, дело действительно принимало весьма скверный оборот.
Майор Баранов, наблюдавший со стороны за мыслительным процессом Алексея, хмыкнул и попытался его подбодрить:
– Не вешай нос, егерь. Ты же уже два раза в числе первых на крепостной вал всходил, в таких делах побывал и ничего, живой вон и здоровый. Чай, и в этот раз тоже обойдётся. Генрих Фридрихович говорил, что тебя удача очень любит, потерпи пока до его прибытия. По секрету скажу, что ему о тебе весть уже отослали. Со дня на день полковника из-под Браилова ждём. Уж он-то придумает, что тут можно будет сделать. Или совсем уже невмоготу на гауптвахте сидеть?
– Да нет, – усмехнулся Егоров. – Еда сносная, сухо, на нарах сенной матрас есть, так что даже бока, как в Думашева в темнице, не болят. Общество самое что ни на есть отменное, разделяю камеру с капитаном-казнокрадом и с гусарским поручиком, пьяницей, повесой и дебоширом, набившим морду своему командиру. Все с виду очень приличные люди. Скажите лучше, Сергей Николаевич, как у меня там в команде, всё ли ладно?
– Да не переживай, – успокоил его секунд-майор. – С учений они не вылезают, твой сержант их гоняет вон до седьмого пота. Там все унтера строго порядок держат. Ну и я к ним, не скрою, тоже порой захаживаю, так сказать, для порядка, чтобы видели все, что сверху контроль тоже за ними есть. Ну, в общем, во всём у них порядок, вас только сильно ждут, соскучились, говорят. Ну что, пошли, я тебя разводящему передам, вот только на, это тоже с собой возьми, – и он сунул тяжёлый узелок Лёшке в руки. – Твои гостинцы передали, бери, бери, говорю! Харч в таком месте лишним никогда не бывает! Сам по себе знаю, – и Николаевич лукаво подмигнул егерю.

– Угощайтесь! – Лёшка развернул узелок на грубо сколоченном столике, установленном возле нар.
– Ого-о! – поручик Белозёрский, потирая руки, подсел на стоявшую рядом скамью. – Да тут снеди на целый десяток едоков! Живём, братцы! – и, схватив круг копчёной колбасы, отхватил от него хороший кус.
Капитан в пехотном камзоле степенно перекрестился и отломил край от каравая:
– Вам, голубчик, за три этих дня вот уже вторая передача пожаловала. Хотя, казалось бы, что уж такого, егеря, никакого изобилия, так, обычная служилая косточка. Однако вот же, поглядите. А мне да хоть бы сухую корку за все те две недели, что я тут сижу, мои бы приятели и друзья пожаловали. Так нет ведь, пока был я при хорошей должности, отбоя от них не было, каждый норовил поближе ко мне быть, чтобы хоть что-то для себя урвать. А как только беда случилась, так ни одного не оказалось рядом. Вот так и вспомнишь батюшкину поговорку, не раз он меня поучал, что друзья познаются в беде. Истину говорил отец!
– Да, Александр Павлович, не тех вы людей себе в друзья выбрали, – кивнул Лешка, отрывая бедро от варёной курицы. – Ну ничего, вы человек неглупый, авось сделаете для себя правильные выводы. Главное из этой передряги вам удачно вывернуться.
– Да ничего-о, Алексей, ничего-о-о, – улыбнулся капитан. – Нет у меня уж такой большой недостачи. Накажут, конечно, для порядка, может, даже на ступень ниже званием разжалуют, а потом всё одно опять к складам приставят, хороших интендантов ведь сыскать весьма будет трудно. Не простая это должность, я тебе прямо скажу. По своей сути ведь любого тыловика можно смело на первой же осине вешать. Много у нас… мм… таких, скажем, скользких моментов.
– А я вот на своих друзей не в обиде, – гусарский поручик оторвался от душистой и сочной колбасы и жадно оглядел стол. – Эх, вина ещё сюда не хватает, бутылочки бы две на брата, вот бы хорошо тогда было, – и он с сожалением вздохнул. – А по моим друзьям что сказать, гусар живёт одним днём, такая уж у него планида – умирать молодым. Редко кто вообще до трёх десятков годков доживает. Гуляют ребята, вино пьют, девок кадрят, до меня ли им сейчас? Так что я не в обиде. Ничего, вот отсижу своё, ещё нагоню! – и он подтянул к себе копчёную грудинку.

Глава 4. Барон

– Велено вам здесь подождать, господин подпоручик, – комендантский капрал, выбрав нужный ключ из массивной связки, открыл кабинет на втором этаже, зажёг в нём две масляные лампы на стенах и большую сальную свечу на столе. Осмотрев по-хозяйски ставни небольшого оконца и передвинув массивную скамейку поближе к центру комнаты, он вышел в коридор. Лёшка обошёл всю комнату. В примерно такой же, как и эта, его уже пару раз допрашивали по поводу событий недельной давности. Только та была гораздо грязней и чуть меньше, но всё равно стиль казённого минимализма и основательности здесь тоже присутствовал. Ну что же, будет очередной допрос или, может, уже приговор военного суда под роспись объявят? Подпоручик был уже ко всему готов.
В коридоре послышались громкие уверенные шаги, дверь отворилась, и на пороге показалась такая знакомая ему фигура.
– Здравия желаю, Ваше высокоблагородие! – Лешка, застывший по стойке «смирно», что называется, «глазами ел» своё начальство. Перед ним с какой-то ироничной улыбкой, медленно и укоризненно покачивая головой, стоял сам барон фон Оффенберг Генрих Фридрихович собственной персоной.
– И тебе не хворать, Алексей, – барон, войдя в комнату, стремительно присел на стул и кивнул головой Егорову. – Ты тоже давай присаживайся, голубчик, уж будь так любезен. У нас с тобой разговор до-олгий будет, а в ногах, как говорится, правды нет. А она нам с тобой ох как понадобится сейчас, подпоручик. Ну давай, не будем терять времени, рассказывай всё и с самого начала, а именно с того самого момента, как я отсюда уехал в Браилов, ну и, собственно, до того, как сюда же обратно и вернулся. И что там за это время у тебя произошло, пока меня здесь не было… – он поднял глаза к потолку. – Всего-то семнадцать дней.
Лёшка виновато вздохнул, кивнул головой и начал свой долгий, долгий монолог. Всё это время, пока он рассказывал, полковник сидел молча, не перебивая его, и что-то там начёркивал толстым баварским карандашом на листочке бумаги.
– …А потом особая егерская команда, закончив строевые занятия на центральной площади, ушла под командой сержанта Дубкова в своё расположение. Ну а меня после первого же допроса в штабе отконвоировали в офицерскую камеру гарнизонной гауптвахты, – Лёшка, наконец, закончил свой долгий рассказ и приготовился к начальственному разносу. Но барон сидел с задумчивым видом и глубокомысленно молчал.
«Хоть бы наорал, что ли, – думал Егоров. – Ну или обозвал бы как-нибудь, чем вот так вот сидеть и молчать. Похоже, совсем всё у меня там плохо».
Время в казённой комнатке бежало очень медленно, но вот полковник провёл последнюю черту в какой-то своей тайной схеме на бумаге и поднял глаза на Алексея.
– Ну что же, мой друг, – наконец-то заговорил он. – Дело это весьма не простое, да ты и сам догадываешься обо всех его «особых моментах», в кои тебя уже немного посвятили. Но всё не безнадёжно! Самое главное, что под тебя и под всю твою команду никому и никак не удастся подогнать попытку к мятежу и к насилию по отношению к представителям власти. Все доводы, что два егеря кому-то там угрожали на улице, рассыпались при «правильном» допросе всех присутствовавших на месте случившегося. Даже офицеры Думашева не смогли соврать под присягой и поведали всю правду при «умелом» разговоре господина Баранова. Твоё же задержание в его полковом штабе и вовсе выглядит как сущее сумасбродство. Хотя и ты, конечно, хорош, зачем попёрся в Выборгский полк к этому идиоту, мне вот решительно непонятно. Ну, дождался бы окончания заседания у главного квартирмейстера, доложил бы ему всё по существу, а уже дальше бы действовал по уставу и по его прямой команде. Нет же, ох уж эта русская improvisation, – и он кинул карандаш на стол.
– Я боялся, что он их там просто пристрелит у себя, Ваше высокоблагородие, – Лёшка поник головой. – Мог бы ведь, сказал бы, что они попытались там на него напасть, или же при попытке к бегству, да ещё и видаков бы своих на то представил.
– Ну да, а хотя, может быть, ты и прав, с него бы сталось. Проигрался бы в карты, выпил, как обычно, в ресторации безо всякой меры и пошёл бы свою злобу в крови топить. Вполне реально, – немного подумав, кивнул барон головой. – Принимается! Но один козырь Думашева остаётся у нас пока не битым. Это обвинение твоих солдат в краже военного имущества. Да понимаю я, понимаю всё, что для дела вам этот новый английский огнепроводный шнур был нужен, – поднял он ладонь, увидев, что Лёшка пытается ему что-то возразить. – Но ты вот сам посуди, ни по каким интендантским или там по канцелярским бумагам ведь это всё не проходит. Официального прошения о его поставке к вам ранее не было. А вся эта ваша хитрая сделка с трофейным карабином, белой мукой и шнуром, – и барон усмехнулся, видя, как Лёшка краснеет, – всё это в глазах правосудия есть чистой воды преступление, Егоров. Хорошо хоть, что ни один из задержанных не признался, где они и как всё это проворачивали, не то втянули бы сюда ещё кучу народа, всех этих жадных интендантов и голодным минёров подтащили бы к расследованию. Все бы тогда на каторгу или на эшафот загремели. А как ты хотел, за ковш краденой муки у нас вздёргивают, а тут привезённый из-за моря самый новый огнепроводный шнур, за который чистым золотом из казны плачено! Тут нужно будет подумать. И самое главное, как обезопаситься от этого Думашева, ибо зная сего господина, с полной уверенностью тебе скажу, что второй раз спустить ваше дело на тормозах уж он-то точно теперь не даст. Так-так-так… – барон опять замолчал и надолго задумался, опять что-то чиркая на своей бумаге.
Так они просидели ещё где-то около получаса. Наконец Генрих Фридрихович хмыкнул и посмотрел с прищуром на Егорова. – Ну что, Алексей Петрович, пришло время совершить тебе и всем твоим людям великий подвиг! Только так, сделав невероятное, мы сможем убрать все, подчёркиваю, все вопросы к твоим людям, к тебе лично и вообще к этой теме особых егерей. Тут уже, как говорится, «или пан, или пропал». Готов рисковать, подпоручик?
– Так точно, Ваше высокоблагородие! Всегда готов! – прокричал, вскочив с места, Алексей.
– Тихо, тихо, Егоров, не то сейчас сюда вся комендатура сбежится, – притормозил этот поток кипучей энергии барон. – У тебя и так уже слава отмороженного на всю голову, а эти ведь разбираться не будут, начнут сразу же с ходу стрелять, меня ещё ненароком зацепят. Так, сейчас ты идёшь в расположение своей команды, приводишь себя в надлежащий вид, моешься, стрижёшься, пусть тебе мундир хорошо подправят, подошьют его и постирают. А завтра после утренней зари, опосля завтрака, являешься как чистый огурчик ко мне. Пойдём с тобой к одному о-очень интересному и важному человеку, Егоров. Которому я бы тебе о-очень настоятельно рекомендовал бы постараться понравится. А пока давай, получай у дежурного комендантского офицера всё своё изъятое оружие с амуницией и вперёд, двигай в своё расположение. Я тебя уже снял из-под ареста, и все бумаги, которые для того были нужны, мной там выправлены. – И видя, как переминается Лёшка с ноги на ногу, со вздохом спросил: – Ну что там у тебя ещё, Егоров?
– Генрих Фридрихович, а ребята как же? Я-то вот к себе пойду, а они там, – пробубнил, упрямо глядя в пол, егерь.
– Лёшенька, мило-ой, – с какой-то издёвкой ответил ему полковник. – А это уже от нашего завтрашнего утреннего разговора будет зависеть, выбьем мы тот последний козырь у Думашева или же на эшафот их обоих спровадим!

Глава 5. Высокая аудиенция

– …Ну вот, господа унтер-офицеры, так и сказал их высокоблагородие, пообещал только, что им двойную норму начнут давать, а то на арестантской там ноги протянешь, – рассказывал своим младшим командирам последние новости Егоров. – Так что завтра с утра всё у нас и решится, даже и не знаю, с кем там меня наш полковник сведёт. И какую такую невыполнимую задачу они мне там поставят. По большому счёту-то в верхах вообще ничем не рискуют, ну не получилось ничего у егерей, порубали их всех на дальнем выходе, ну и ладно, зато не будут более никого беспокоить и людей не станут будоражить.
– Кхе-кхе, – кашлянул самый старый унтер Карпыч. – Так-то оно так, вашбродь, есть, канешна, немного опаска, что не справимся мы с энтим заданием, что нам наверху задумали. Но опять же, с другой стороны как поглядеть, значит, доверяет нам высокое командование. Надеется оно только на нас, потому как нет никого более, кто бы с энтим вообще справиться смог. Ценят! А было бы по-другому, так давно бы уже по полкам разогнали, али после той площади всех бы под арест упекли. Чай, нашли бы штабные охфицеры, за что. Не-е, нужны мы им такие. Да и рисковать-то нам, поди, уже и не привыкать, а без того как вообще солдату быть, у него что не баталия или поход, то всегда какой риск. Ничё-ё, вашбродь, пробьё-ёмся!
– Пробьёмся! – загомонили остальные командиры. – Не волнуйся, Ляксей Петрович, нас просто так не возьмёшь! Даже беслы вон клыки обломали и нам свои волчьи хвосты оставили!
– А самое главное, это то, что мы своих ребятишек выручим. Не дело это – егерей под петлёй оставлять, – подвёл итог всему разговору Карпыч. – Так что вы, пожалуйста, кушайте, вашбродь, а опосля пожалуйте опочивать. Чтобы завтра, как их Высокоблагородие сказал, вам бы как огурчик с утреца быть. А мы тут пока всё по мундиру и по вашей амуниции сообразим. Встанете на заре, как на парад у нас вырядитесь!

– Вот это я понимаю офицер! Вот это я понимаю имперский егерь! – улыбнулся барон, оглядывая чистого, опрятного, розовощёкого подпоручика, стоявшего по стойке «смирно» в выглаженном мундире, в начищенных до зеркального блеска сапогах и с навитыми, напудренными буклями и косой.
– А шинелку всё же накинь, Алексей, – посоветовал барон. – Холодно нынче на дворе, заколеешь, пока до места дойдём, там её в доме-то и скинешь, да в своём доломане уже останешься.
Путь до нужного большого каменного дома оказался недалёким. Нужный человек жил от штаба недалеко, но конец декабря, начало января было самым холодным временем в Южной Валахии, и морозец пощипывал за щёки, пока они шли.
Прислужник, седой дядька, принял у посетителей верхнюю одежду, а молоденький прапорщик, представившийся адъютантом его превосходительства, пригласил офицеров наверх.
– Генерал-майор Григорий Александрович Потёмкин ожидает вас, – адъютант широко распахнул двери в ярко освещённую залу, и Лёшка «на автомате» шагнул вслед за бароном. Там, впереди, буквально в десяти шагах от него стояла живая легенда: будущий фельдмаршал, всесильный фаворит императрицы и будущий светлейший князь Таврический, основавший целый южный край с десятками городов, названный Екатеринославской и Таврической губерниями. Именно в них он и стал самым первым генерал-губернатором. Ему удалось реализовать свой проект присоединения к империи Крыма и основать Черноморский военный и торговые флота. А будучи назначенным президентом Военной коллегии, провести грандиозную военную реформу армии, модернизировав её и убрав многие косные, мешающие развитию порядки. Потёмкин, человек взрывной, кипучей творческой энергии и высочайших организаторских способностей, и вот Лёшка стоит перед ним!
Тело среагировало само, каблуки сапог щёлкнули о паркет пола, а сам он застыл в строевой стойке. Докладывал генералу о прибытии сам Генрих Фридрихович. Егоров лишь таращился на высоченного здоровяка с чёрной повязкой на голове. Лицо генерала с орлиным носом и с высоким выпуклым лбом было очень выразительным. Красиво выгнутые брови, прекрасный цвет кожи с лёгким румянцем на щеках, мягкие светло-русые вьющиеся волосы, ровные, ослепительной белизны зубы. Такие мужчины, да ещё и окружённые ореолом могущества, богатства и блеска, бывают неотразимы для женщин. Даже потеря зрения в одном глазу не портила его внешнего вида.
– Вот, Ваше превосходительство, сей юноша, о котором я только лишь вчера вам рассказывал. – Барон отступил чуть в сторону, и Потёмкин в упор посмотрел на Лёшку. У того аж мурашки побежали по всему телу.
– Ну здравствуй, голубчик, – глубоким грудным басом пророкотал генерал. – Как же, наслышан о твоих делах, и про Кагул, и про Бендеры, и про Журжи знаю, эка ловко вы того османского инженерного полковника из самой крепости скрали! Да и про последние ваши дела с турецким шпионом и про вызволение нашего важного человека с самой сербской земли Генрих Фридрихович мне тоже вчерась поведал. Отрадно, что такие храбрые и умелые молодые командиры в нашей армии на смену заматеревшим подрастают, – и он многозначительно поглядел на фон Оффенберга.
Тот при этом улыбнулся и покачал согласно головой.
– А что это у тебя за кожаные сумы такие по бокам торчат, и вот впереди тоже какие-то интересные чехлы, – и Потёмкин с живым интересом кивнул на Лёшкину амуницию.
– Это, Ваше превосходительство, кобуры под ношение пистолей. Чтобы в случае сшибки с неприятелем быстрее их выдернуть и привести к бою. – И Лешка, быстро открыв на клапанах застёжки, крутанул в руке пистолеты, подавая их рукоятками вперёд генералу.
Тот с интересом взял в руки оба, покачал и взглянул в одно дуло.
– Пистоли-то какие интересные, по замку и по рукояти похожи на наши драгунские, только вот тут стволы подлиннее да и потоньше вроде будут?
– Ваше превосходительство, это и есть наши, только вот переделанные драгунские, – пояснил ему Лёшка. – У меня оружейник их улучшил, уменьшив немного калибр и удлинив ствол, ну и немного в конце этих стволов нарезы добавил. Пистоль в зарядке и по весу тяжелее не стал, зато бьёт теперь смело за шагов пятьдесят-семьдесят.
– О как! – удивился Григорий Александрович. – Сам из пистолей по турке пулял, было дело и не раз. Знаю, что за три десятка шагов уже нет толку в этой стрельбе. Занятно! А это что за сумки на ремне?
– То спереди подсумок – патронташ для быстрой зарядки, в нём лежат четыре десятка фузейных патронов, ну а у штуцерников, значит, патроны для их винтовальных ружей, – продолжал «показ новинок» Егоров. – В скоротечном бою у егерей ведь зачастую тот, кто быстрей перезарядится и потом выстрелит во врага, тот и останется живым. Ну а здесь мы на каждой зарядке по четверти всего времени выигрываем. В наплечную сумку, что висит на перевязи, лезть не нужно, всё и так сразу же под рукой. Ты только боевой припас выдёргивай, порох в замок всыпай и загоняй пулю в ствол, да и бей тут же, хоть стоя, хоть сидя, а хоть бы и лёжа, в любом положении с таким патронташем удобно воевать будет. А это подсумок под гренады, мы каждый по две их с собой носим. Тяжеловаты они, конечно, и метать их не так удобно, как если бы они с ручками были, убойность раньше была слабая, но мы им начинку заменили, и они теперь разлёт осколков и начинки на шагов пятнадцать вокруг получили, карманной артиллерией мои егеря их прозвали. Очень хорошее средство для огневой поддержки в ближнем бою. Зря гренады с вооружения сняли. Их бы немного доработать и можно обученным войскам давать, – увлечённо рассказывал Алексей. – Это основной патронный подсумок на плечевой перевязи, это кинжал, он есть у каждого егеря, бывает такая схватка тесная, глаза в глаза, что только им и можно врага резать. Этот, – и Алексей достал свой дарственный гольбейн, – меня уже не раз в ближнем бою выручал. У всех моих солдат сейчас кинжалы или ножи при себе есть. Когда врага в том же карауле нужно втихую срезать, незаменимая бывает вещь, Ваше превосходительство. Ну и вот эти тоже, – и Лёшка продемонстрировал два своих швырковых ножа. – Места они занимают немного, сами махонькие, а за десять шагов бьют отменно. Правда, и навыка владения требуют они, конечно, от своего хозяина большого. Потому и пользуются ими в команде немногие.
– Так-так-так, – оглядел его внимательно генерал. – У тебя и кроме оружия я в твоём мундире изменения нахожу. Ну ладно, по этим волчьим хвостам мне всё и так понятно, про них в отдельном приказе прописано и как знак отличия да доблести вам разрешается иметь. А вот и второй погон у тебя на плече, и штаны не зауженные, сапожки коротенькие. Всё это тоже для удобства егерского боя перешито-переделано?
– Так точно, Ваше превосходительство, – подтвердил Алексей. – Я при приёме на службу в армию, в самом начале в мушкетёрском мундире воевал, под Кагулом на пехотных башмаках все ноги себе истоптал. Камзолы и штаны у солдат заужены, на голове неудобные шляпы, да ещё букли и косы эти, – с отвращением мотнул головой подпоручик. – То ли дело егерский мундир, хотя и здесь, конечно, есть что дорабатывать, вот тот же поясной ремень, вон как перегружен, чего на нём сейчас только не висит. И кое-что можно будет даже распределить на самом мундире. А вообще для солдата что важно, Ваше превосходительство? – и, увидев горящий любопытством глаз генерала, подвёл итог рассказа: – Для солдата важна простота: быстро вскочил по тревоге, влетел в штаны, затем в сапоги, накинул на себя куртку, на голову удобный картуз, нацепил сверху ремень, в руки схватил ружьё и всё, он уже готов к бою!
– Интересно, очень интересно, – пробасил Потёмкин. – А ну-ка, господа, пожалуйте к моему рабочему столу. Сейчас я Сашке скажу, и нам чаю с французским печеньем подадут.
Григорий Александрович оказался очень лёгок в общении. Сам, обладая живой харизмой, он мог внимательно выслушать собеседника, поддержать разговор и не ставил никаких рамок иерархии. Не зря австрийский фельдмаршал и писатель мемуарист де Линь, служивший под началом Потёмкина, оставил потомкам такое подробное описание этого незаурядного человека: «Трусливый за других, – пишет он о князе, – Потёмкин сам очень храбр: он останавливается под выстрелами и спокойно отдаёт приказания… Он очень озабочен в ожидании опасности, но веселится среди неё и скучает среди удовольствий. То глубокий философ, то искусный министр, великий политик, а то десятилетний ребёнок. Он вовсе не мстителен, он извиняется в причинённом горе, старается исправить несправедливость. Одной рукой он подаёт условные знаки женщинам, которые ему нравятся, а другой – набожно крестится. С генералами он говорит о богословии, с архиереями – о войне. Он то гордый сатрап Востока, то любезнейший из придворных Людовика XIV. Под личиной грубости он скрывает очень нежное сердце; он не знает часов, причудлив в пирах, в отдыхе и во вкусах: как ребёнок, всего желает и, как взрослый, умеет от всего отказаться… Легко переносит жару, вечно толкуя о прохладительных ваннах, и любит морозы, вечно кутаясь в шубы…» И вот с таким человеком, довелось беседовать Егорову.
– Да, интересное суждение у вас, голубчик, о военной тактике. Весьма и весьма необычное. Значит, вы полагаете, что нужно всемерно развивать егерские войска и прицельный стрелковый бой? Вводить его основы и в мушкетёрские роты пехотных полков? А ведь целый ряд авторитетных военачальников утверждает, что пуля есть лишь дополнение штыка, а все баталии всё равно решаются натиском сомкнутых колонн.
– Ну, какое-то время да, – согласился Лёшка. – Но огневой стрелковый бой будет всё время с годами только усиливаться, так же как и урон от артиллерии. И в итоге развёрнутые линейные шеренги будут просто выкашивать такие сомкнутые колонны, даже не допустив их до своих порядков.
– Ну, это ещё когда будет, – покачал головой Потёмкин. – Всё-таки сейчас время каре и ударных штурмовых колонн, а отборные стрелки лишь оказывают поддержку в их развёртывании и деморализуют противника, выбивая его командиров с прислугой орудий. Опять же при нашем таком неповоротливом ведомстве это когда ещё все эти оружейные новинки будут сделаны и пойдут в войска! У нас вон даже кавалерию хорошими клинками и укороченными карабинами до сих пор ещё всю оснастить не могут. Что уж и говорить-то о винтовальных ружьях – штуцерах? Но и ты тоже прав, Алексей, егерей, разумеется, как род войск нужно развивать. А кроме того что они могут быть на поле боя весьма полезными, им ещё и особые дела, как я знаю, тоже по плечу. Не зря ведь вашу команду отдельной, особой назвали. Вы уже в нескольких дальних выходах себя отменно проявили. Вот и новое дело, которое вам хотят поручить, подпоручик, пожалуй, что лишь одни вы и сможете только выполнить. Мы тут вчера вечером уже советовались с господином полковником и решили посвятить тебя в некоторые тайны, – и он посмотрел на фон Оффенберга. – Пожалуйста, продолжайте, полковник!
Тот кивнул и придвинулся поближе к столу, на котором лежала расстеленная карта.
– До тебя, Алексей, уже, наверное, дошли слухи, что по прошествии трёх лет этой войны началась подготовка к грядущему перемирию, и противоборствующие стороны пытаются выйти на них, усилив свои позиции. Российская империя однозначно выиграла эту войну, её войска разбили османские армии и заняли большие территории противника. Естественно, мы вправе рассчитывать на лучшие условия мира, иначе для чего было проливать столько крови и тратить море ресурсов? В Стамбуле это прекрасно понимают и пытаются сделать всё, чтобы украсть нашу победу или хотя бы уменьшить её итоги, привлекая для этого некоторые, скажем так, не очень дружественные нам европейские страны. Сейчас идёт тайная война, в которой ты уже и сам успел поучаствовать, помогая задержать турецкого шпиона и освободить, а потом и вывезти нашего человека с важными бумагами из-за Дуная. В марте месяце в Журжи и Фокшанах планируется начать переговоры о перемирии, а затем попытаться заключить уже и сам мир. И какой он будет, зависит не только от действий наших доблестных полков, но и от того, как поработают дипломаты и особые секретные службы военной коллегии. Нам позарез нужны тайные сведения, документы и доказательства сговора Блистательной Порты с Австрией и Францией. Все три этих страны ведут свою явную враждебную политику против Российской империи, и чем больше у нас будет на руках козырей против них, тем проще будет вести будущие переговоры. Тебе и твоим людям надлежит вернуться туда, где вы только что недавно были. Вся военная и боевая часть дела, его планирование и само исполнение ложится лично на тебя, подпоручик. Работа с нашей агентурой и противодействие вражеской – на уже известного тебе поручика Озерова. Вам же на месте будет помогать тот человек, которого вы освободили у турок, – это серб Бо гдан. После того как вы добудете нужное, он останется на чужой территории, а вы должны будете вернуться с добытыми бумагами домой. Дело это чрезвычайно сложное, и как уже сказал Его превосходительство ранее, выполнить его можешь только ты со своей командой, потому как именно она имеет наилучшую подготовку и опыт для всего этого. Самая большая сложность здесь в том, что выполнять это задание придётся даже не в прибрежной полосе Дуная, а в самом центре Балканских земель, а именно в Сербии, вот здесь, – и полковник показал на точку в глубине турецкой территории.
У Лёшки всё сжалось внутри – место, на которое указывал барон, лежало как минимум в трёх сотнях вёрст южнее того, откуда они вышли только месяц назад. Поражённый, он поглядел на Потёмкина и на фон Оффенберга.
– Вы ничего не путаете, господин барон? Здесь от Дуная по прямой три недели хода как минимум! А сама работа по захвату и потом отход по вражеской земле, когда на нас всех собак там спустят, после того как мы там нашумим? И это ещё как минимум три недели прибавить! Хорошо если мы к ближайшему дунайскому берегу на судах подойдём, а если вдруг река встанет от морозов, это ведь ещё самое малое две недели хода придётся прибавить по болгарскому участку! – Лёшка схватился за голову, вперив глаза в карту. Задание было невыполнимо, уж кто-кто, но он-то прекрасно отдавал себе в этом отчёт!
Потёмкин покачал головой, соглашаясь:
– Я Генриху Фридриховичу то же самое вчера сказал, но он мне ответил, что только на тебя есть одна надежда. Понимаешь, Алексей, если всё же это дело получится, польза для державы будет преогромная! Как знать, может быть, и множество жизней наших солдат и офицеров можно будет уберечь, и мы уже добытую в прежних боях победу «не расплескаем».
Егоров мельком взглянул на Григория Александровича и придвинулся вплотную к карте. Ниш, достаточно большой город в восточной Сербии, стоящий на перекрёстке больших дорог, ведущих из столицы Османской империи Стамбула, из Греции и Македонии, а далее через Софию и Скопье на Белград и ещё дальше уже в Австрию, в Венгрию, да и вообще в Европу. Да, хорошее тут место, чтобы перехватывать ценные сведенья и бумаги. Егоров посмотрел на барона:
– Нам необходимо прибыть в сам Ниш или куда-то рядом с ним?
Лицо у того буквально посветлело, он подсел рядом с егерем и указал на точку чуть севернее этого города.
– Вот тут есть небольшое село Горна-Топоница, оно лежит буквально в версте от большой дороги, по которой следует под охраной дипломатическая почта в Турцию из Европы и обратно. Перевозятся по ней также и ценности. У нас есть человек, – и он многозначительно кашлянул, – скажем, в определённых кругах, который может подсказать, когда конвой с особо важной почтой пойдёт из Стамбула в Вену. Важность этой почты можно определить по количеству состоящей при ней охраны. На дорогах в глубине османских земель относительно спокойно и, как правило, пару фельдъегерских карет до границы сопровождают только один, очень редко когда два десятка всадников. Но раза три было и такое, что в охране состояла целая полусотня. По нашему предположению, именно в это время и перевозились особо важные документы и ценности, касающиеся предстоящего сговора Австрии и Турции против России. По нашим сведениям, треть суммы для вступления в войну против нас австрийцы уже получили и сейчас готовятся к принятию второй трети и к началу провокаций.
– Нда-а, интересно, – задумался Алексей и начал мерить на карте своей пядью (древнерусской мерой длины, равной расстоянию между концами растянутых пальцев руки – большого и указательного) точки от Дуная до Ниша по нескольким вариантам пути.
– Признайтесь, Ваше высокоблагородие, у вас уже были какие-то планы насчёт этого дела, не зря же вы не разрешили уход Кунгурцеву из Журжи на зимнее докование? – Лёшка подозрительно посмотрел на барона.
– Нет, – тот покачал головой, – так далеко я ещё не мог заглянуть два месяца назад. Самое большое, это предполагалось отправить Богдана с парой человек обратно в Сербию. Но события развиваются слишком стремительно и не всегда по благоприятному для нас сценарию. Военной коллегии нужно позарез вывести из складывающейся против нас враждебной коалиции Австрийскую империю. Именно для получения особых инструкций я и убывал в Браилов. Теперь ты знаешь всё и должен понимать, какое важное дело, если ты согласишься, придётся вам исполнить. Мы с Григорием Александровичем приложим все усилия, чтобы решить ВСЕ, – барон особо выделил это слово, – абсолютно все ваши вопросы!
– Хорошо, – медленно покачал головой Егоров, – мне нужно три дня на подготовку и много денег, придётся покупать особый провиант и материалы, переделывать снаряжение, и да, нам нужен ещё новый английский огнепроводный шнур и пороховой припас от сапёров. Того, что они нам передали, для дела будет слишком мало, – и он нахально уставился на барона.
Тот только лишь усмехнулся:
– Всё что пожелаешь, подпоручик, для тебя абсолютно всё, ну разве что кроме штуцеров! Тут уж, извини, я бессилен.
– Тогда для начала мне нужно 200 наших рублей и столько же переведённых в австрийские кроненталлеры и в турецкое серебро, желательно, чтобы мелкой монетой. И ещё, Гусева с Афанасьевым, господин полковник, нужно бы побыстрее освободить, им ведь силы нужно восстанавливать после их карцерного пайка.
– Конечно, Алексей, – усмехнулся фон Оффенберг. – Не отказывай себе ни в чём, проси всё, сегодня ты именинник.
«Ну да, – подумал Лёшка, опять вглядываясь в карту. – По мне так я похож больше на идиота, которого назвали храбрецом, похлопали по спине и показали на верёвку натянутую над пропастью – иди, Егоров, ты же у нас опытный канатоходец!»

Глава 6. Сборы

– …Вот такое нам предстоит дело, братцы, – рассказывал Лешка, прихлёбывая травяной взвар из большой глиняной кружки. – И отказаться от него я никак не мог. Это с виду наш полковник душка разлюбезная, а внутри во-от такой у него волчище сидит, – и он сжал кулаки. – Во-от так он сейчас нас всех держит, попробуй только не согласиться, даже представить себе не хочу, что со всей нашей командой тогда станется. Да и дело действительно важное, не могу я вам про всё рассказывать, простите, военная тайна, но много жизней солдатских мы можем сберечь, если оно у нас выгорит.
– Ну что уж тогда говорить, – вздохнул Макарович. – Надо так надо, чай, сдюжим, вашбродь, не впервой ведь уж у судьбы да на мушке скакать. Спасибо, что рассказываете нам, у других как, ать-два, лево, право, сесть, встать! Мы-то служивые, люди подневольные, поди.
– Но, но, у нас тут особая команда, – покачал головой Лёшка. – Каждый должен знать, для чего и куда он идёт, иначе добра не будет. Болванчики нам тут не нужны!
– Всё верно, Ляксей Петрович, с разумом и с хотением оно куда как лучше любое дело ладить, – подтвердил Тимофей. – А мы уж постараемся. Вон и Сергуню с Васькой, почитай, что уже выручили, даже ещё его и не начав по сути. Хорошо!
– Это да-а, – одобрительно заговорили унтера. – Теперяча ужо вся команда у нас в сборе!
– Ну, тогда что, тогда мы опять идём к тебе в гости, – улыбнулся подпоручик Живану. – Давно что-то мы в Сербии не были! – И все егеря весело рассмеялись.

Три дня после встречи с Потёмкиным были наполнены непрерывной суетой сборов. Выход предстоял очень долгий, нужно было пройти три сотни вёрст в один конец и столько же их обратно. И всё это по пересечённой местности, зимой. На своих плечах предстояло нести массу поклажи в виде походного пайка, боеприпасов и всего походного снаряжения. Опыт таких переходов у команды уже имелся, но ни один из них ранее не был таким долгим. Нужно было учесть все мелочи, чтобы они не помешали в пути. По питанию, после высадки на берег можно будет с собой утащить провианта на две недели, благо, в холод он не испортится, но вот потом всё равно придётся его докупать. Боеприпасы, кроме двойной нормы для каждого, предстояло нести ещё и дополнительным весом. Алексей решил помимо всего прочего взять с собой три фугаса, запас пороха и огнепроводный шнур. Патроны были накручены с новыми, уже испытанными и пристрелянными каждым егерем пулями. Готовили, как обычно, белые маскировочные балахоны, нижние и верхние пологи, котелки и прочее снаряжение. Была мысль поставить людей на лыжи, но нужной подготовки и самих лыж не было, да и снежный покров в равнинной Сербии не должен был быть большим. Лазар и Велько уверили, что редко когда снега бывает больше чем по колено, в горах да, там и по појас, сандук (пояс, грудь) он может лежать. А вот морозы в январе, конечно, очень сильные, до смерти заколеть можно!
– Ну-ну, – усмехнулся неразговорчивый помор Савва, – морозы! У вас птицы на лету от стужи ледяными вниз падают? – И он вновь продолжил подшивать свой овчинный полушубок.
Четвёртого января, рано утром, ещё затемно, в сторону Журжи вышел верховой отряд. В сопровождении сотни из третьего донского полка следовало сорок два всадника в белых балахонах, с капюшонами, натянутыми поверх овчинных полушубков. У каждого из них на головах были надеты белые лохматые папахи. У тридцати шести с их левого бока были нашиты волчьи хвосты.
Балканский рейд начался!

Глава 7. Зимний поход

– …Да не ворчи ты, Михаил, вон тёзка твой сидит возле пушки и в ус не дует, – успокаивал Кунгурцева подпоручик. – Ну что ты всё кипятишься-то?
– Да, конечно, тебе-то хорошо и этому тоже, что возле пушки, – всё не унимался тот. – Доставят куда нужно, на берег высадят, а если не смогут, так спрыгнете на лёд и поминай как вас звали. А мне думай, как на льдину не напороться. И что вас понесло в дорогу прямо на сочельник, сидели бы сейчас по домам и после первой звезды сливовицу бы себе попивали!
– Не-е, – усмехнулся Лёшка, – я бы, наверное, так бы и валялся на нарах в камере гауптвахты. А из попивать, так это только водицу, Миш. Сливовицу там чего-то не подают. Да что ты волнуешься-то за лёд. Сказали же тебе местные, что только кромку наморозило возле самого берега, зима-то нонче не такая уж лютая, чтобы всю реку сковать. Сам ведь слышал, что она раз в три, а то и в четыре года здесь замерзает.
– Мало ли кто и что сказал, – не согласился с ним лейтенант. – Погода, она ведь тоже разная бывает, а тем более тут. Я по Дунаю пока мало ходил, вот по Азову да-а, там уже другое дело, там мне всё понятно. А ну как мороз ударит, сам же понимаешь, на носу рождественские и крещенские морозы!
– Да-а, Рождество, – задумчиво ответил Егоров. – В России сейчас избы топят, на улицу без большой нужды не выходят. Над крышами из печных труб дымы столбом стоят, и все деревья в инее. Сугробы намело. В господских домах ёлки наряжают, а в крестьянских пироги пекут, хорошо-о.
– Вот-вот, а тут лёд с бортов скалывай, – проворчал Кунгурцев и крикнул старшину: – Захарыч, давай свободную вахту на приборку! Опять у нас на носу наросло! Я что переживаю-то, Алексей. У меня всё зимнее докование коту под хвост пошло. Сам же знаешь, что в Браилов должны были на долгий ремонт идти. Там и перевооружил бы своего старичка, – и он ласково похлопал по мачте, – паруса, снасти, орудия, всё здесь замены требует. Дно, борта хорошо оглядеть нужно и потом поправить. Всё на судне своего постоянного ухода и внимания просит, а коли ты это делать не будешь, так за тебя потом всё рыбы с раками на дне сделают. Ладно, как знал, хоть половину отряда пораньше с Журжи вниз отпустили. Ежели вы, Бог даст, как ты вон давеча сказал, в начале марта к реке возвернётесь, так тогда, конечно, и мои «Дунаевец» с «Неустрашимым» тоже на Браилов уйдут. Глядишь, за пару-то месяцев, а всё ж таки и успеем всё у них поправить?

Спешили и двигались по центральному фарватеру реки даже ночью. «Неустрашимый», следующий в кильватере с абордажной ротой на борту, ориентировался на кормовые фонари впереди идущего «Дунаевца».
– Держи, братец, с Рождеством тебя, – вложил серебряный кружок в руку Лёньки подпоручик. – Домой возвернёмся, пастилы себе наберёшь, любой, какой только захочешь, накупишь. А это тебе, Василий, на Рождество! Держи, братец, ты баранки любишь, вот и накупишь их по приходу аж целых пять связок.
Афанасьев улыбнулся и зажал в руке полтину.
– Спасибо, вашбродь, и вас со святым праздником!
– А это тебе, Сергей, ты у нас шибко грамотный, романы читаешь, вот тебе и ещё на одну книгу, значит.
Для каждого стоявшего в строю вдоль бортов была своя полтинная монетка, но не она грела солдат в эту холодную рождественскую ночь, а доброе и тёплое слово.
Десятого января на рассвете галиоты подошли к устью впадающей в Дунай речки Тимок. Именно отсюда и следовало начать свой пеший переход егерской команде. Оба берега реки затянуло льдом, фарватер посредине был чистый, но рисковать Кунгурцев не захотел. Река и так была недостаточно крупной для его судов, а тут ещё уровень воды к зиме серьёзно упал, неизвестно, какие отмели их ждали впереди.
– Удачи вам, Алексей! Будем ждать вас с начала марта, возвращайтесь назад все! – попрощался с Егоровым флотский лейтенант. Лёшка махнул на прощание рукой и спрыгнул с мостков на лёд. Всё, теперь впереди оставался трёхсотвёрстный отрезок пешего пути.
– Головной дозор Лужина на двести шагов впереди! Боковые Андреянова и Ёлкина сто шагов в стороны, Ермолай, ты с Саввой идёшь сзади в семидесяти. Всё, вперёд, с Богом, братцы!
Алексей решил идти вдоль правого берега реки Тимок. Она служила хорошим ориентиром и шла почти что две сотни вёрст попутно к цели команды. Больших населённых пунктов впереди было только два, это городки Заечар и Княжевац. В первом, по сведеньям Богдана, стояло около сотни конницы турок из тех же наёмников левендов, отряд которых егеря уничтожили не так давно в Слатине. По второму он ничего определённого сказать не мог, ибо был там пару раз проездом и видел только парный пост из оборванных ополченцев азабов с одним лишь ружьём на двоих.
За первый день прошли вдоль реки вёрст двадцать пять. На противоположном болгарском берегу остались болгарские Брегово и Куделин и теперь уже на обоих начались сербские земли. До ночи миновали два небольших села. Заходить в них Лёшка не захотел, нужно было как можно меньше «светиться», как ни дружелюбно были настроены к ним сербы, однако слухи о русских солдатах запросто могли дойти до ушей какого-нибудь местного османского чиновника или командира левендов, а оно егерям надо?
– Живан, догони со своими ребятами головных, пусть выбирают место для ночлега, – распорядился Егоров, и сербская тройка с капралом Милорадовичем во главе припустилась вперёд бегом. Где-то версты через три к командиру подбежал младший из братьев Николичей – Велько и доложился: – Ваше благородий! Мало десно и испред зарасле јаруге. Федор је рекао да је место добро. (Чуть вправо и впереди заросший овраг. Фёдор сказал, место хорошее. – серб.)
– Шире шаг, егеря! – подбодрил свой отряд командир, – впереди отдых. Уже немного до него осталось!
Место действительно было отменным. Возле крутого прибрежного оврага, в заросшей деревьями и кустарником широкой впадине можно было разбить лагерь. И уже через четверть часа в выдолбленные в земле ямки егеря закладывали для растопки своих хитрых костров кору и сухие ветки. Затем, когда пламя разошлось, туда же подкинули дровишек покрупнее, а в стоящие над костровыми ямками котелки закинули снег. Пока товарищи готовили ужин и ночлег, дозорные пары облазили все окрестности. Вблизи жилья или следов пребывания человека не было, вокруг стоянки всё было спокойно.
– Январь глухой месяц, – объяснял на достаточно хорошем русском языке Милорадович, помешивая при этом в котелке варево и демонстрируя свою науку молодым сербам. – Крестьяне со двора нос не кажут, да у них и зимой на этом дворе работы хватает. Скотина балканского селянина сильно выручает, а за ней ведь постоянный уход нужен, вон наши ребята это хорошо сами знают.
– Это да-а, – протянул Василий, разминая усталые плечи. – Только у нас в Козельском уезде у крестьянина скотины ведь совсем мало, редко когда в хозяйстве у кого вторая коровенка есть. В основном все рожью, овсом, да ячменём живут, ну и репа ещё с капустой, конечно, выручают, как же без них. А так, зерно-о кормит в Рассее-матушке селянина.
– Чаво ты? Никак совсем спину забил, а, Васятка? – побеспокоился за друга Ваня Кудряш. – А я ведь тебе говорил, много пороха в заплечную суму к фугасу не докладывай, твой-то, осколчатый, гораздо потяжельше мово будет. А мой, который разрушительный, и так ведь поболее чем в пуд веса получился. Это вон архангелогородцу нашему, как я погляжу, всё нипочём! У него там спина, небось, совсем на своих Соловках отморожена. Савка, совсем, чё ли, у тебя хребтина за энту дорогу не истомилась? Можа, к тебе ещё и Васяткиного фугасу подвесить?
Здоровый и ширококостный помор продолжал себе спокойно тюкать небольшим топориком по сухой лесине. И когда уже казалось, что разговор прошёл мимо него, как то нехотя ответил:
– Коли прикажет господин охфицер али старшо-ой из унтеров, так понесу и вторую суму, а ежели надобно будет, так и третью тоже возьму. Спина, чай, сдюжит, и не таким весом у себя тятенька нагружал. Бывалочи, по полнерпы с ледяного промысла всю седмицу тащщил домой. А вот со скотинкой-то у нас совсем там худо, да и зерном северная земля небогата. В основном только лишь охота и рыбалка помора выручает. А вы ежели и далее будете брехать, так дров не успеете наготовить, спину и ноги отморозите, никакие из вас тогда ходоки будут. А балаболов на себе тащить, небось, оченно трудно, чай все уши, пока их донесёшь, прожужжат, – пробасил он как-то буднично. И непонятно было, то ли шутит сейчас северянин, то ли он на полном серьёзе говорит.
Савва выпустил изо рта облачко пара:
– Хотя мороз-то таксебешный, конечно, здесь. Чай, не заколеете, ежели ночью к другу дружке прижмётесь, – задумчиво сделал он вывод. Потом немного посидел молча, махнул рукой и продолжил излагать свои мысл: Но и отдыха хорошего тоже не будет. Изворчитесь ведь все. Ну да ничего, у меня вон дровьёв возьмёте, я уже их с избытком наготовил, – и он опять продолжил рубить лесину.
Укладывались по пятёркам. Возле костра стелили полог, сверху под углом ставили другой, так, чтобы тепло, исходящее из ямки костра-разведчика, отражалась бы от него и падало затем на отдыхающих. Холодно не было. Время от времени кто-нибудь из пятёрки вставал и подкидывал в костерок наготовленных дровишек. Каждая эта пятёрка во главе с унтером или капралом несла по очереди и караульную службу. Так что и вставали, и ложились отдыхать все вместе. Наутро, при сереющем востоке, быстро сварили питательный кулеш из красной чечевицы или мелкодроблёного молотого овса, заправили его топлёным салом и маслом, мелко нарезанными кусочками вяленого мяса и суджуком. Время пока было, но вот когда его в обрез, питались уже на выходах только талканом. Это уникальное блюдо, пришедшее из далёкого востока, с Хакасии, было очень питательным, а главное, что готовилось он буквально лишь за несколько минут. Всё дело было в том, что оно само по себе, находясь в холщовом мешочке у каждого егеря, было уже там, по сути, в стадии полуготовности. Сыпани в котелок этот обжаренный, а потом перемолотый ячмень, плесни в него потом крутого кипятка, и оно буквально уже через минуту будет готово. А если есть у тебя ещё две или три минутки, так положи туда немного колбасы, мяса, сыра, да хоть бы что из съедобного, что только у тебя под рукой есть, и всё это кушай себе на здоровье.
Костры были потушены, чёрные костровые ямки и подтаявшие круги земли вокруг них засыпаны снегом, и отряд снова, оберегаясь дозорами, устремился на юг. Пару раз за первые две недели головные натыкались на путников из мирных селян. Расходились или разбегались, а потом снова шли дальше. Ну а испуганные этой встречей местные долго потом рассказывали соседям про страшных белых леших, которые вдруг появились прямо перед ними словно из ниоткуда и, наверное, непременно бы их слопали, но ведь Петара или Николу тоже ведь просто так не возьмёшь. Видно, и лешие всё-таки опасаются таких храбрецов, как они! Вот и они, как только появились из белой пелены, так и пропали потом быстро в ней же, не причинив им никакого вреда.
Военных отрядов турок видно не было, похоже, что османы сидели в гарнизонах и грелись в жарко натопленных домах. Да и что им было делать на заснеженной улице в такую стужу? Только у Заечар, городка с османским гарнизоном, наткнулись на дороге на свежий след от небольшого конного отряда.
По прикидкам Фёдора отряд этот, всадников в двадцать, прошёл здесь на юг около двух часов назад. Следопыт Цыган был хороший, и верить ему было можно. Поэтому этот городок обходили большим полукругом и выставив усиленные дозоры. Местность вокруг него была лесная и холмистая, и, потеряв часа три, команда, наконец, опять вышла к своей реке. Под вторым городком Княжевацем запасы провизии подошли к концу. Можно было бы растянуть, конечно, провиант ещё дней на пять, уменьшая питание, но изнурять команду Лёшке не хотелось. Егеря и так порядком выматывались, идя по заснеженной лесной местности и перетаскивая на себе тяжёлое военное снаряжение с оружием. Посади их на голодный паёк, два-три дня такого пути – и боеспособность отряда затем резко снизится, а ведь впереди была ещё сотня вёрст непростого пути.
Помог сам случай. Вечером, не доходя до Княжеваца вёрст пять, когда уже думали начать его обход, из леса на головной дозор, проходивший небольшую полянку, неожиданно выскочили лёгкие сани. Как не услышали топота копыт, Фёдор потом долго удивлялся. Может быть, виной тому был шедший крупными хлопьями снег, заглушающий всякие звуки, или же была какая-то другая причина, непонятно. Но факт остаётся фактом, небольшие сани на широких полозьях с восседающим на сенной подстилке хмурым немолодым мужиком чуть было не сбили самого Фёдора и беззубого Бориску. И теперь на месте этой встречи повисла напряжённая пауза. Мужик сжимал одной напряжённой рукой топор, а другой нащупывал что-то в сене. На него же в упор уставились сразу четыре ружейных дула. И только Бориска не принимал участие во всех этих приготовлениях к боевым действиям. Парень просто держал под уздцы лошадку и, наглаживая её морду, что-то такое нашёптывал ласково в прядающие уши. Лошадка мирно фыркнула и ткнулась мордой в руки егеря. Громко хрумкнул солдатский ржаной сухарь, и рука у возничего с топором немного расслабилась.
– Ко си ти? А шта радиш у овој шуми? (Кто вы? И что делаете в этом лесу? – серб.)
Нависшую паузу разрядил Живан, он вынырнул с Лазаром и Велько из снежной круговерти и, подойдя поближе, заговорил с сербом:
– Мы охотники, друг, и идём своей дорогой. А почто ты так волнуешься за этот лес, как будто сам его хозяин?
– Хм, – усмехнулся мужичок. – Так я почитай и есть его хозяин. Я лесник, и моё дело, чтобы приглядывать за охотниками и за лесорубами. Но вы меня не волнуете, – улыбнулся он. – Я уже понял, какие вы есть охотники.
– И какие же? – поинтересовался Милорадович, сузив глаза.
– Ну уж точно, что не охотники за лесной дичью. Может быть, гайдукам нужна моя помощь? Слободан всегда будет рад вам помочь. Только вот не пойму, из какой вы че ты?
Предложение было интересное, только недавно все командиры отряда единодушно пришли к решению вступить в контакт с местным населением, чтобы закупить у него провизию на оставшуюся неделю пути, а тут сам подвернулся такой удобный случай. Быть бы ещё уверенным, что лесник не предаст мнимых гайдуков османским властям.
К саням вышел уже весь основной отряд, и в диалог с сербом вступил Бо гдан. Через несколько минут оживлённого разговора он направился к стоявшим поодаль Егорову и Озерову:
– Господа, мне кажется, этому человеку можно верить. Он знает пару человек, с кем мне уже приходилось встречаться ранее, в любом случае он нас и так здесь видел, не убивать же его теперь.
– Хорошо, идём с ним, только осторожности не теряем, – согласился Алексей. – И проверьте, что он там прячет в санях.
Под сеном оказалось короткое ружьецо, которое обычно используют всадники, старый турецкий пистоль и тесак. Вот тебе и мирный сербский селянин. – Дороги, знаете ли, неспокойные вокруг, волки могут быть, – ответил, совершенно не смутившись, лесник.
Пройдя за санями версты три и углубившись в лес, отряд вышел к хутору, состоявшему из двух жилых домов и нескольких хозяйских построек.
– То мой старший сын Вук, – Слободан представил крепкого молодого парня. – Он только год как от нас отделился и теперь живёт с молодой женой и младенцем в своём доме по соседству. – А это остальная моя семья, – и хозяин представил жену и пятерых детей. – Располагайтесь, друзья, все, конечно, в дома вы не поместитесь, но стены и крышу над головой получит каждый.
Стеснять лесника не хотелось, и в доме остались только лишь сербы да Озеров с Алексеем. Им нужно было выслушать все новости, которые мог поведать Слободан, предстояло договориться и о закупке провизии на всю команду. Именно об этом и завел, прежде всего, разговор Богдан. Столбик серебряных монет разрешил все вопросы. Эти странные гайдуки платили турецким серебром очень щедро. И уже скоро под нож пошёл поросёнок и пара овец, а в больших чугунных котлах на печах и в огромных сковородах готовилась свежая убоина.
– Продуктов вам в путь дадим с избытком. А что у вас за отряд такой необычный и куда вы путь держите? – поинтересовался лесник. – То, что вы не турки и не их наймиты, это и так понятно, но и сербов из вас – раз, два и обчёлся, вроде бы и славяне, а всё же какие-то странные. Но оружие, конечно, хорошее, такое оружие бы да им сюда, – и Слободан восхищённо зацокал языком.
– Хм, – хмыкнул Богдан, – а ты наблюдательный человек, – и он выдал уже обговорённую ранее рабочую версию. – Да, они идут с Болгарской земли из-под самых Плевен, от восточных Балкан в их западные отроги, потому как турки у них совсем освирепели, боясь прихода русских. Они нагнали в Болгарию множество войск, и теперь гайдукам там стало очень тесно и опасно. Вот они и переселяются туда, где будет удобнее щипать османов. А в отряде действительно кого у них только нет: сербы, болгары, валахи и греки, и даже один цыган есть, на кого в самом начале знакомства Слободан и нарвался.
– Ну да, – закивал головой лесник, и было непонятно, поверил он в этот рассказ или же нет, – в Валахии и в Болгарии сейчас «жарко», туда постоянно идут войска турок из самой глубины османских земель, но тут пока можно быть спокойным. В Княжеваце два десятка турок настолько обленились, что даже не делают разъездов по прилегающим к городку землям. Другое дело в городе Ниш, там да, там в крепости есть османский наместник, а при нём очень большой гарнизон, но до него далеко, почти сто вёрст пути, так что гайдукам можно здесь быть спокойными.
После сытного ужина все, кроме дежурных караулов, устроились отдыхать. Егоров, закрыв глаза, буквально сразу же «вырубился», пригревшись возле горячего бока печи.
Разбудил его Гусев, Сергей тряс за плечо командира:
– Вашбродь, вашбродь, вставайте! Там лазутчика перехватили наши дозорные. Богдан уже его допрос ведёт.
В доме зажглись масляные светильники. Вся семья лесника сидела возле матери в дальней отгороженной занавесью части дома. Хозяина в ней не было, и Лёшка вышел во двор, подсвечиваемый факелами. На снегу в окружении егерей сидели отец с сыном и какой-то незнакомец с разбитыми губами. У Вука тоже под глазом наливался огромный синячище. Руки у всех троих были связаны за спиной, а перед ними сидел на колоде Богдан в своей неизменной повязке.
– Ах, чтоб тебя… – до ушей Лёшки донеслась сочная ругань и какое-то шипение! Под одним из факелов удерживаемому Трифоном и Никитой Лёньке прижигали крепким спиртным окровавленную щёку.
– Стоять, заноза, да не вертися ты! Смирно стой, ну сказали же тебе не дёргайся! – ругнул парня Макарыч. – Да не шовелись, сейчас я тебя уже шить буду!
Молодой егерь замычал от боли, но продолжал стоять на месте, а седой унтер уже делал ему второй стежок, прошивая кожу на живую.
– Зато борозда на щеке как у их благородия будет! Считай, паря, что ты уже одной ногою в капралах нонче состоишь, – шутливо подбодрил страдальца Трифон.
– Что здесь случилось? Докладывайте, – нахмурившись, спросил Егоров, оглядывая весь двор, на котором сейчас сновала вся команда.
– Да вот, Ваше благородие, как все уже угомонились и спать залегли, этот, который помоложе из хозяев, за околицу вдруг подался, – докладывал Тимофей. – Он же не знал, зараза, что у нас тут несколько тайных дозоров вокруг залегли, а не только тот, что на самом виду шебуршился. Ну вот, наши и дошли с ним до овражка, а там этот чужой его ждал, – и он кивнул на сплёвывающего кровь с разбитых губ незнакомца. – Ребятки начали их брать, но уж больно они оба вёрткие оказались, особливо тот, который к Вуку в гости пожаловал. Лёньке он вон щёку ножом просадил, ладно хоть ружьишко у него сразу же выбили, – и он кивнул на прислонённое к сараю оружие. Рядом с этим ружьём стоял старый мушкет и топор на длинной ручке.
– Понятно, – кивнул Егоров и подошёл поближе к задержанным.
Богдан только что-то горячо и на повышенных тонах выговаривал всей троице, и те теперь сидели с виноватыми и потупленными к земле взглядами. Только незнакомец громко шмыгал разбитым носом и сплёвывал кровь на белый снег.
Богдан встал с колоды и повернулся к Лёшке.
– Ну что сказать, господин подпоручик. Налицо типичная жадность и недоверие. Нашему рассказу Слободан не поверил, посчитал, что мы не борцы с османами, а вольные бродяги-разбойники, возможно, даже и находящиеся у них, кстати, на службе. На эту мысль его навело то, что, с его слов – «у нас очень хорошее оружие и много турецкого серебра». Да и многие на сербском не разговаривают, потому как похожи на наймитов албанцев, которые на стороне завоевателей здесь с местным населением воюют. Слободан с сыном, похоже, действительно являются связниками у одного из местных отрядов гайдуков. Накормив нас у себя до отвала и обогрев, он отправил Вука в заранее условленное место. Сегодня как раз приехав из Княжеваца, он должен был принять у себя людей из леса, передать им провиант, купленные в городе лекарства и рассказать все последние новости. Но вот самой его главной новостью, похоже, как раз таки и были мы с вами. Как уж они хотели извести больше сорока вооружённых до зубов человек, непонятно, но факт остаётся фактом, планы такие лесник вынашивал. Уж больно ему наше оружие понравилось, и тот кошель с серебром, который вы столь неосмотрительно ему продемонстрировали. Ну, собственно, на этом всё, все трое теперь уже догадываются, на кого они тут нарвались и какие мы «болгарские гайдуки». Матерные выражения наших егерей вас полностью рассекретили, и теперь я, право слово, даже не знаю, хорошо это или же плохо.
– Нда-а, задачка, – почесал лоб Лёшка. Полностью удержать в тайне движение отряда теперь будет очень сложно. Слишком много свидетелей образовалось из всех тех, кто их видел, а они ещё даже до своей цели не дошли. В любом случае, как бы там ни было, а свою задачу им придётся продолжать выполнять.
– А что тут хорошего-то? – Алексей посмотрел вопросительно на разведчика. – По поводу плохого я тебя, Богдан, уже даже и не спрашиваю.
– Немного хорошо, это хотя бы то, что наши хозяева, – и серб кивнул на сидящую троицу, – теперь сильно раскаиваются в своих худших подозрениях к нам, и они теперь совершенно искренне собираются нам помочь и хоть как-то, но всё же загладить свою вину. И знаешь, господин подпоручик, а я им сейчас верю.
– И чем же они могут нам помочь? – стоявший рядом с задержанными Озеров скептически посмотрел на Богдана с Егоровым.
– Ну, во-первых, это помощь с провиантом, – понизил голос, чтобы никто не слышал их разговора, серб. – Вам ведь придётся ещё и отходить назад к Дунаю после выполнения всего задания. Так что на обратном пути здесь вполне можно будет пополнить запасы провизии и даже немного отдохнуть. Ну и самое главное, если они так хорошо к нам относятся и испытывают нужду в оружии, то можно будет отдать немного из трофеев и попросить у них военную помощь. Местные гайдуки хорошо знают местность и вполне могут отвлечь на себя возможную погоню.
В словах Богдана был смысл, и офицеры подошли к задержанным.
– Развяжите их, – кивнул Лёшка на связанную троицу. – И пусть они встают. – Подождав, когда сербы оправятся, Лёшка кивнул Богдану: – Переводи, я хочу, чтобы они поняли, что мы от них хотим. Мне нужно только их личное искреннее желание нам помочь.
– Я командир отряда русской императорской армии, офицер, подпоручик Егоров Алексей. А вокруг мои солдаты и младшие командиры. Разумеется, вы знаете, что Россия сейчас ведёт войну с Османской империей. Мы здесь для того, чтобы выполнить порученное нам задание против турок. Хотите ли вы нам помочь? Если это вызывает у вас какие-нибудь трудности или же опасения, то скажите сразу, мы вас неволить не будем, тут же отпустим, а сами уйдём дальше своей дорогой.
Сербы посмотрели друг на друга, и за всех ответил тот, у которого были разбиты в кровь губы.
– Меня зовут Деян, – переводил Богдан. – Я помощник команданта че ты гайдуков Братислава. Нашу че ту в этих землях знают все. Мы ненавидим османов и не упускаем возможность пустить им кровь. Ему, – Богдан кивнул на Девана, – очень неудобно, что так получилось с тем русским парнем, которого он ранил, и он очень надеется, что это ранение у него не тяжёлое и он быстро поправится. Просто когда из ночного леса так неожиданно выскочили эти белые фигуры, единственное, что он успел сделать, это схватиться за нож. Конечно, он и все побратимы в их че те с радостью помогут русским солдатам в их деле. Пусть только офицер скажет, что им нужно делать, и он донесёт все до команданта гайдуков.
– За нашего солдата Деян может не волноваться, у него просто царапина, которую ему уже зашили, а шрамы только украшают мужчин, – улыбнулся Егоров. – А из помощи, это главное, чтобы они все держали бы пока нашу сегодняшнюю встречу в тайне. Сами понимаете, если даже одно неосторожное слово долетит до ушей турецкого наместника, против них тут же бросят все силы, что только имеются в этой османской провинции. Османы не допустят появления русской военной команды за Балканами. Достанется и им, и всем мирным жителям. Так что держите всё в секрете. На обратном пути, после выполнения своего дела, мы, вероятно, ещё заглянем сюда и тогда, возможно, сможем помочь че те с трофейным оружием. А пока нам нужен только лишь провиант, как минимум на неделю.

Глава 8. У большого тракта

Через день, отдохнув и пополнив свои запасы, отряд двинулся в путь. Обойдя полукругом Княжевац и не доходя до местечка Сврлиг вёрст десять, егеря оставили речку Тимок по левую руку. Все эти две недели перехода она служила им верным ориентиром, и к ней потом ещё нужно будет вернуться, уже после выполнения основного задания. Теперь егерям предстояло пересечь выходящие сюда холмистые предгорья Старо-Планины в юго-западном направлении. До конечной точки пути оставалось где-то около сорока-пятидесяти вёрст по гористой, трудно проходимой местности. На половине этого пути протекала небольшая речушка Топоница, которая-то и дала название тому небольшому селу, куда сейчас и направлялся отряд. В последних числах января отряд, наконец-то, вышел к своей цели.
Алексей стоял на склоне поросшего лесом холма и оглядывал из своей подзорной трубы лежащую внизу деревеньку.
Горня-Топоница была маленькой и состояла всего-то из семи домов. Речушка разделяла её надвое и убегала дальше к полноводной и протяжённой Южной Мораве. До неё отсюда было около семи вёрст, но самое интересное сейчас для Егорова было гораздо ближе. Южнее, метрах в семистах от деревеньки, проходила оживлённая дорога, древнейший сухопутный путь, связывающий Стамбул, а через него и всю Азию, Грецию и Македонию с континентальной Европой. Рядом с тем местом, где сейчас были егеря, сходилось сразу несколько больших дорог. За полчаса наблюдений по тракту проехало уже около полутора десятков крытых повозок и телег, проскакало несколько небольших конных отрядов и одиночных всадников. Для 18-го века, да ещё к тому же для середины зимы это, конечно же, было очень активным движением. Вот с юга, со стороны Ниша, показалась очередная крытая повозка, которую влекла за собой четвёрка впряжённых лошадей. Достаточно быстро проскочив по прямому участку дороги, она затем резко сбросила скорость перед каменным, арочным мостом через Топоницу. Был этот мост очень старым, и, наверное, строился он ещё при древних римлянах, владеющих в своё время всеми этими землями. Медленно миновав мост, четвёрка лошадей, подстёгнутая своим возничим, быстро набрала свою прежнюю скорость и совсем скоро скрылась из глаз. Алексей ещё долго наблюдал за окрестностями, набрасывая их в виде простейшей схематичной карты в свой самодельный блокнот.
Место было интересное. Именно где-то здесь, на этой самой дороге им и предстояло выбить всю охрану курьеров и захватить нужные бумаги из их карет. А пока нужно было хорошенько всё спланировать на местности и ждать условного сигнала.
Османская империя в 18-м веке была огромной страной, которая раскинулась на трёх континентах в Европе, Азии и Африке. Для управления и связи с её территориями в ней была создана неплохая для своего времени почтовая служба. Но Алексея сейчас интересовала не она, ему нужны были особые султанские курьеры с их секретной дипломатической почтой. В Нише у них была станция с переменой лошадей и отдыхом. И именно при их остановке в Нишской крепости гонец должен был принести весть в Горню-Топоницу.
Да, пожалуй, здесь было самое удачное место для наблюдения за дорогой и за самой деревней. Отсюда, сверху, всё было видно как на ладони, и Лёшка крикнул унтеров:
– Вот, братцы, глядите внимательней, во-он тот белёный дом с гнездом на большом дереве рядом, видите?
– Да, конечно, – подтвердили хором все шестеро, – хорошо видно, вашбродь.
– Ну так вот, именно к нему-то и подскочит наш гонец с вестью. После этого его хозяин выставит возле крыльца длинный шест с белой тряпкой, а если вдруг дело будет ночью, то и повесит фонарь рядом. Сомневаюсь, конечно, что курьеры двинутся из Ниша ночью, всё-таки у них там традиционное место отдыха, но кто ж их знает, нам нужно быть готовыми ко всему. Дежурство начинаете прямо с этой самой минуты по трое. Каждый из вас будет брать с собой по паре рядовых. Каждой тройке предстоит дежурить по восемь часов до её смены следующей, и первой по старшинству пойдёт Макарыч. Милорадовича я на дежурство не поставил, ему с Богданом и с нашими молодыми сербами назначено особое задание.
– Смотрите, господа унтер-офицеры, не проспите условный сигнал, а то неизвестно когда потом новый курьер появится. Как только вы заметите шест с тряпицей или же сигнальный фонарь, то сразу бегом в наш лагерь! Думаю, что эти две версты до него не такое уж и большое расстояние, вы их на рывке быстро проскочите. Всё ли всем ясно?
Егерям всё было понятно, и первая тройка заступила на свою вахту.

Местом, выбранным под стоянку, были древние развалины небольшой крепости, или, скорее, укреплённой виллы какого-то богатого древнего вельможи. Этими землями ещё задолго до турок владела Римская империя, Болгарское царство и Византия, и кто её построил в этом укромном горном распадке, сейчас уже было не узнать. Сохранилось лишь несколько внешних стен, сложенных из крупного природного камня, да центральное строение с обвалившимися верхними сводами. Само место было безлюдное и густо заросшее деревьями с кустарником. Свежих следов пребывания человека здесь видно не было, и именно на него указал Богдан при подходе.
Сколько здесь времени предстояло ждать сигнала, было неизвестно, поэтому обустраивались со всеми возможными удобствами. В полуразрушенной цитадели часть верха перекрыли длинными верхушками деревьев, а затем по ним натянули пологи. На полу соорудили из камней несколько очагов и разожгли костры. Для лежанок нарубили лапника от росших поблизости ёлок. Для вымотанных длинным переходом людей это их временное жилище сейчас было верхом походной обустроенности. С питанием вопрос решился быстро. Уже на следующий день Богдан с Живаном и братьями Николичами пригнали небольшое стадо баранов, чуть позже они привезли на паре осликов муки и зерна. Таким образом, при наличии серебра проблема с пропитанием была решена.

Алексей осматривал приглянувшееся ему ранее с холма место. Именно здесь возле этого древнего каменного моста он и запланировал устроить засаду. На этом разбитом участке дороги по его прикидкам кареты должны будут непременно сбросить скорость, чтобы затем медленно заехать на сам мост. Часть людей можно будет укрыть под ним, кто-то из егерей заляжет возле обочины. Росший рядом с дорогой кустарник был сейчас голым, и на хорошее укрытие от него рассчитывать было нельзя, и вот тут-то как раз и пригодятся их белые маскхалаты. Так, а вот ещё хорошее местечко для укрытия нескольких человек возле вот этих двух разросшихся каштанов.
– Здесь мы поставим самых метких стрелков штуцерников, – Алексей сделал пометку на своей схеме.
– А что если кони те кареты понесут, вашбродь? – стоявший рядом с командиром Тимофей взглянул с интересом на исчерченный листочек со стрелками, надписями и рядами цифр. – Помните, как тогда, когда мы этого османского шпиёна брали, который нашим штабным охфицером оказался? Ещё те две повозки, что нам проезд загородили, после взрывов гренад сломя голову понеслись! Одна так и вовсе вся в овраге разбилась. Шибко кони боятся такого большого шума.
– Ну да, – Лёшка почесал голову, – есть такой риск. С этой стороны дорогу нужно будет обязательно чем-нибудь перекрывать. А для этого мы повторим тот же трюк с засадой, что и там, в Валахии, только вот теперь на повозки уже придётся нападать нам. Эх, жалко, место здесь открытое. Там-то всё в лесных зарослях было!
– Вашбродь, Лёнька сигнал подал, видать, кого-то на дороге увидел, – доложился Потап и махнул рукой, показывая, что сигнал своего дозорного, стоящего на возвышенности, они приняли.
Время было позднее, небо было закрыто облаками, ещё какой-то час и уже начнутся быстрые здесь сумерки, а за ними всё вокруг укроет ночная темень. Поэтому движения на тракте практически не было. Редко кто отваживался путешествовать в такое время, и дело здесь было даже не в опасении нападения, а в том, что можно было легко разбить любую повозку. Да и для всадников был риск налететь с конём в какую-нибудь яму. Вероятней всего, кто-то спешил со стороны Белграда в Ниш, чтобы успеть заночевать там в крепости.
– Всем быстро под мост! – отдал команду подпоручик, и пятёрка Потапа побежала вслед за командиром к речке. Через несколько минут с севера послышался конский топот, и по мосту проскакал отряд в пару десятков всадников. Наконец шум кавалерии затих, и егеря вылезли из своего укрытия.
– Пару пятёрок вполне можно под мост поместить, – сказал сам себе Лёшка и сделал очередную отметку на бумаге. – Дорогу нужно перегораживать вот тут, – и он встал шагах в двадцати за мостом. – Тогда, если там будет две кареты, вторая как раз на мосту или уже за ним окажется. Развернуться ей здесь не удастся, как раз всё там разбито, а если всё же попытаются, так все свои оси на ямах оставят, – и Лёшка опять повторно промерил всё это место будущего нападения шагами.
– Всё, братцы, можем возвращаться, закончили на сегодня, – кивнул он охранявшей его пятёрке, и егеря поспешили к склону холма.

– А может, вам лучше сам мост взорвать? – предложил Озеров во время обсуждения Лёшкиного плана. – Ну вот что понапрасну на себе такую тяжесть таскать? А так и вам потом облегчение на отходе будет, да ещё и охрану, глядишь, осколками посечёте.
– Нет, Мишель, – не согласился с ним Егоров. – Так точно рассчитать время горения шнура и скорость движения турок по дороге у нас всё равно не получится. Сам вот только представь, замедлятся они раньше времени, а впереди них, шагах пусть даже в пятидесяти, вдруг этот мост рванёт. Тут же развернутся под прикрытием своей и поминай их потом как звали. Всё-таки я предлагаю мой вариант с повозками. Мы и под мостом пару пятёрок солдат сможем укрыть, и возле сцепленных повозок несколько человек встанут. Сможете найти телеги с лошадьми, Богдан?
Серб немного подумал и ответил утвердительно. У местных жителей лошадей, конечно, немного, но в самом Нише запросто можно будет пару кляч прикупить. Да и с повозками он никаких трудностей тоже не видит. У него у самого добрый конь уже есть, он его в Горня-Топоницы ждёт. Вот туда же можно на время и эти повозки с их лошадьми поставить. Завтра же они с Живаном, Лазаром и Велько отправятся на скотный рынок. Заодно на городском базаре можно будет и провианта длительного хранения набрать. Как знать, может, уже совсем скоро егерям предстоит долгий путь домой?

В костре, постоянно горящем посреди походного дома, потрескивали дрова. Над очагом, сложенном из огромных камней, грелся в котелках травяной взвар и баранья похлёбка для ночных караулов. Внутри этого походного дома, сооружённого посредине полуразвалившегося зала каменной крепостной цитадели, было тепло и по-своему уютно. Егеря сладко спали на своих лежанках, сооружённых из лапника, а натянутые сверху и по бокам походные пологи давали им неплохую защиту от зимнего ветра и холода.
На большой колоде возле самого костра сидел с задумчивым видом Живан. Время от времени он подкидывал в него дрова, а потом поправлял их длинной палкой.
– Не спится, друже? – Алексей сел рядышком и чуть отодвинул от огня котелок с уже закипевшим взваром.
Милорадович кивнул головой:
– Не спится, командир. Вроде бы и устал шибко, ноги гудят, плечи ломит, а сон всё не идёт. Посижу пока, подежурю вот у костра пока. Скоро сменившаяся караульная пятёрка подойдёт, ребяткам горяченького как раз хорошо будет.
– Живан, ты за эти полтора года, что у нас в команде, по-русски не хуже меня уже разговариваешь! – усмехнулся Егоров. – А с твоей грамотностью и с воспитанием тебе бы офицером быть, а не егерским десятком командовать.
– Спасибо, Алексей Петрович, – сделал лёгкий поклон серб. – Наши языки ведь из одного корня идут, головы одинаково думают, сердца в унисон бьются, так что это немудрено, то, что русский для меня вторым родным стал. А ведь было время, я на немецком стихи и прозу сочинял, – и Живан улыбнулся своим воспоминаниям. – Было это всего лишь три года назад, когда я учился в Венском университете, а вот сейчас мне кажется, что это и вовсе из какой-то прошлой жизни, а может даже, и не со мной всё было.
– Понимаю, – кивнул Егоров, – и у меня такое тоже порой бывает. А сейчас вот всё это война заслонила.
– А я на эту войну не в обиде, – улыбнулся серб. – Это там, в империи Габсбургов, я был низший третий сорт, славянин с востока, и хотя мой род издревле себя знает, ещё с Косовской битвы, а я всё равно бесправным чужаком там считался. Здесь же я словно в своей семье. Семья… Три года никого из своих близких не видел и вообще ничего о них не слышал. Как они там в Белграде? Я ведь когда в горы к гайдукам уходил, даже попрощаться ни с кем не успел, а у меня там мама, братишка и две сестрёнки. Так бы и полетел к ним на крыльях, – и Милорадович мечтательно улыбнулся.
– Бог даст, увидитесь ещё, – попробовал подбодрить товарища Алексей. – Сейчас много сербов в Россию уезжают. Целая область у Северского Донца у нас Славяносербией названа. Подожди, вот закончим победой эту войну, и перевезёшь своих сюда к нам.
– Интересно, – задумался Живан. – А может быть, мне и правда так сделать? Сестрёнок замуж выдать, братишку, как подрастёт, на военную службу определить. Ты знаешь, какие у меня сестрёнки красавицы и разумницы, Алексей?!
– Тише, тише, – усмехнулся Лёшка, – ребят разбудишь. Да и вон уже, похоже, что сменившийся караул возвращается. Давай, доставай котелки, отогревай ребят!

Глава 9. Захват

Шли седьмые сутки пребывания команды вблизи тракта. За эту неделю все основательно отдохнули, хотелось уже поскорее выполнить задание и вернуться к себе в Бухарест, но сигнала всё не было. По несколько раз за день наблюдали проезд по тракту крытых повозок. Нередко они следовали в сопровождении конной охраны. Восьмого февраля всё было как обычно, долгий день медленно тянулся к закату. Поужинали чорбой, густым супом, сваренным с лапшой и бараниной и с добавленной в него поджаренной на масле мукой. Макарыч пошёл разводить новую смену караульных. Тимофей крикнул Лёньку с Никитой, и они ушли менять тройку Трифона, отстоявшую весь день на посту наблюдения. Темнота ещё не успела укрыть землю, был тихий вечер, и с неба начал падать лёгкий снежок. «Ну вот и ещё один день прошел», – подумал Алексей. И сколько их ещё пережидать здесь, было непонятно.
В отдалении послышался крик, и через минуту в каменный проём в сопровождении двух караульных заскочил Лёнька.
– Вашблагородие! Сигнал, сигнал появился на доме! – тараторил он, учащённо дыша после бега. – Тама сразу и шест с тряпицей, и зажжённой фонарь тоже вывесили. Сумерки ведь, мы и то и другое смогли разглядеть. Я сюды с вестью быстрее побёг, и господин каптенармус с ребятами тоже вскорости будут.
– Егеря, в ружьё! Всем готовиться к выходу! Сигнал пришёл! – крикнул Лешка, закидывая за спину свой штуцер. Со своих лежанок взметнулись десятки фигур, расхватывая личное оружие и снаряжение. Макарыч крикнул Никиту, и они вдвоём выбежали за пределы расположения, чтобы собрать дальний дозор. Минут через десять отряд вышел из-за каменной россыпи древних крепостных стен и направился к южному склону холма. Из полуразрушенной цитадели к ночному небу шёл белый пар, то затухали залитые водой очаги. Темнота окутала всё вокруг, и только лишь разбросанные лесины, вязанки хвороста да лёжки из елового лапника говорили о том, что здесь кто-то только совсем недавно жил.
– Вашблагородие, впереди всё спокойно, – прошепелявил Борька. – Фёдор Евграфович велел вам передать, что свежего следа у моста нет, похоже, что уже около часа там никто не проезжал. Снежок поверху чуть нападал, – и он кивнул на снежинки, опускавшиеся на его маскхалат.
– Спасибо, братец, веди нас, – поблагодарил дозорного подпоручик. – Команда, бегом марш! – и егеря лёгкой трусцой припустились за головным.
– Это хорошо, что свежего следа нет, – тихо объяснял он на бегу Озерову. – Значит, не проскочили ещё наши курьеры, не решились они всё же в ночь идти, похоже, что, как мы и предполагали, передышку в Нише сделают, а уже наутро дальше двинут. – Но бережёного Бог бережёт, – как бы продолжая былой спор, подчеркнул он, – вдруг они всё-таки решатся и ночью потихоньку ехать, тут нужно быть ко всему готовыми. Сейчас мы на месте оглядимся, людей по номерам расставим и всем до утра передышку дадим.
– Тебе виднее, Алексей! – выдохнул на бегу поручик. – Так-то морозы спали, чать уж не заколеем их до утра там ожидать?

– …Второй номер – две пятёрки Трифона, располагайтесь пока возле моста, как только будет сигнал от дальнего дозора, вы сразу же скатываетесь все вниз под него и ждите там своего часа, – расставлял своих егерей командир.
– Третий номер – это две пятёрки наших самых метких стрелков штуцерников, здесь старшим подпрапорщик Зубов. Иван Карпыч, как мы уже раньше обговаривали, вы занимаете своё место у этих двух каштанов, что стоят возле самого моста, и ведёте отсюда свой точный огонь. Ваше дело – выбить кучера на задней карете, а потом уже бить на выбор по конной охране. В ближнюю свалку не лезьте, там будут работать моя группа захвата и две мостовых пятёрки. Нам у моста столько людей там, думаю, что за глаза хватит. Для вас же быстрая зарядка – выстрел, быстрая зарядка – выстрел. С нашими новыми пулями, думаю, что вы со своей позиции за минуту каждый по две цели сможете забрать. Всё, идите, занимайте свою позицию, да осмотритесь там хорошо! – И десять самых метких стрелков команды направились к своему указанному рубежу.
– Четвёртый номер – две пятёрки во главе с каптенармусом Осокиным. Тимофей, ваша группа самая большая и у тебя в ней самые крепкие парни. Каждый должен успеть по две своих гренады метнуть. Труты держите наготове, но только не откройтесь раньше времени охране. Как только на мосту первый выстрел раздастся, так сразу же и вы действуйте. До дороги два десятка шагов, так что докинете, тем более что наша сторона со стороны холма чуть выше. Лишь бы не сплоховал никто, не добросите или выроните гренаду, себя осколками посечёте.
– Да не-ет, вашбродь, – унтер помотал головой. – Сколько раз мы уже те гренады метали, и на учениях, и в бою, чай, не сплошаем, да и новичков у меня нет, из самых молодых вон только лишь Курт с Васяткой. А у них-то и у самих голова холодная, да и рука крепкая, хорошо на такое оружие набитая. Не беспокойтесь, господин подпоручик, не подведём!
– Ну ладно, надеюсь на вас, Тимофей, – кивнул Егоров. – Ответственное у вас дело, если вы большую часть охраны в первые полминуты не положите, то мы все потом у моста кровью умоемся. Развернётся на нашу сторону конница и пойдёт здесь сабельками махать. Помнишь, как с беслы у Дуная резались, а мы потом братишек хоронили?
– Помню, вашбродь, забудешь такое, – проворчал унтер. – Будем стараться, Ляксей Петрович.
– Ну ладно, старайтесь, Тимофей Захарович, очень старайтесь. Надеемся мы на вас. Как только все гренады сработают, бейте конных из фузей и штуцеров. И на всякий случай заранее на них штыки наденьте. Ежели всё же прорвутся к вам эти всадники, так одно спасение будет у вас на те штыки. Быстро строитесь в каре и встречаете их сомкнутым строем. А там, глядишь, и мы к вам от моста на подмогу подоспеем. Ну всё, Захарыч, давай расставляй солдат по позиции.
Пятый номер, последний в нашем списке. Вы, Потап, наш самый дальний заслон. Забирай своих четверых рядовых и отходи на сто пятьдесят шагов в сторону Ниша. Там рядом с дорогой небольшая возвышенность есть, хорошо на ней маскируетесь и слушаете дорогу. Наш помор Савва очень чуткий, и зрение у него отличное, с рассветом за версты три конного от пешего определит. Как только почуете, что кто-то по дороге в нашу сторону двигается, так сразу же нам шумните. И не обязательно, что это курьерский отряд будет, от всех нам здесь хорониться теперь нужно. Как только те, кого мы ждём, мимо вас к мосту пройдут и у нас там с ними бой завяжется, бейте охране в спину, но сами при этом не высовывайтесь. Ваше дело сумятицу им с тыла внести, а если вдруг какая карета и развернётся, только вы и сможете её остановить. Гренады держите все наготове, если всё будет удачно, вы их в отступающих конников потом метнёте. Опять же повторюсь, маскируйтесь как можно сильнее, у вас дозор оторванный от остальных сил, если что-нибудь у нас не заладится там, у моста, то вы первые под ударом конницы окажетесь.
Ну вроде бы всё. Все команды убыли занимать свои места, и возле Лёшки оставались только Озеров с Макарычем.
– Пойдёмте на своё место, братцы? – позвал их подпоручик. – Думаю, что совсем скоро сюда наши сербы с повозками прибудут. От деревушки-то ходу досюда меньше одной версты.

Ночь прошла спокойно, только пару раз проскакали одиночные всадники. Да неспешной рысью прошёл мимо сцепившихся повозок отряд конницы около пары десятков сабель.
– Что у вас тут такое, почему ночью на дороге торчите, бестолковые? – старший капрал онбаши навис на своей лошади над Богданом.
– Не гневайтесь на нас, господин, – захныкал, согнувшись в поклоне, разведчик. – Вот столкнулись в темноте с этим дурачком! – и он кивнул на Живана, снявшего в приветствии свою драную шапку. – А теперь вот упряжь порвалась и с передней оси колесо соскочило. Это всё вот он виноват, – и Богдан с обидой кивнул на Милорадовича.
– Да не слушайте вы его, славный командир великого султана! – ответил Живан. – Это он сам во всём виноват, не пропустил меня, когда я с моста съезжал, вот наши повозки-то и столкнулись. Дурак, и в ночи вообще ничего не видит.
– Да ты сам дурак! – возмущённо воскликнул Богдан и сплюнул в злости на землю.
– Замолчите все! – крикнул в сердцах командир турок. – Муса, Селим, проверьте-ка быстро повозки, – и двое всадников, спрыгнув с коней, принялись обшаривать подстилку из сена.
– Одно лишь сено, господин онбаши, – доложился вскоре тот, что обшаривал телегу Живана.
– А у этого на сене два мешка с овсом лежат, – доложился другой.
– Забирайте овёс вьюком, в Нише для коней пригодится. Зачем он этим крестьянским клячам, им и прелого сена хватит, – капрал с отвращением кивнул на худых лошадей и тронул своего коня с места. Проезжая мимо Милорадовича, он перегнулся с седла и стегнул его плёткой. – А это тебе наука, чтобы ночью глядел лучше, да всегда имел при себе бакшиш и мог им одарить воинов султана.
– Хорошо, как скажешь, уважаемый, – проворчал тихо Живан, почёсывая спину. – И глядеть буду лучше, и хороший гостинец приготовлю для тебя, только вот свинцовый. Одарю им при случае, не сомневайся.
Цокот копыт скрылся вдали, и с обочины на дорогу вылезли егеря.
– Не журись Живан, – успокоил серба Макарыч. – Плётка не сабля, шубейку, чай, не просечёт. Ладно, он хоть тебя не по лицу ей вдарил.
После полуночи похолодало, движения на тракте вовсе не было, и егеря, выставив часовых, задремали на своих номерах, накрывшись пологами и прижимаясь друг другу. Лёшке не спалось, была у него какая-то маета на душе, которая бывает зачастую даже у многоопытных солдат. Наконец и его сморил сон, и он, уткнувшись в овчину полушубка Макарыча, провалился в глубокий сон.
– Вашбродь, вашбродь, просыпайтесь! – тряс подпоручика за плечо Зосим. – С восхода сереть начинает, господин капрал приказал поскорее разбудить вас.
Егоров вылез из-под полога и поёжился. Перед рассветом всегда казалось, что холоднее, чем в остальные ночные часы. Лёшка попрыгал на месте и обтёр снегом лицо. Пройдёт какой-то час, и тут будет совсем светло, нужно было без промедления поднимать ребят, чтобы они успели позавтракать сухим пайком и смогли бы оглядеться вокруг при дневном свете. Скорее всего, примерно в это же самое время должны были в Нише будить и султанских курьеров. Промедление в их службе недопустимо. Пока им там запрягают лошадей, они поедят жирного плова, запьют его горячим бараньим бульоном или же чаем и затем опять понесутся по дорожному тракту, чтобы только поскорее доставить такие важные бумаги в далёкую Вену.
– Подъём, подъём, братцы, – слышалось вокруг. – Встаём, руками, головой покрутили, ногами потопали, поприседали, чтобы кровь быстрее бежала, – поднимал всю команду Макарыч. – Сейчас дежурные кипятку вам поднесут, чтобы вы сухомяку запили. Зосима, готов ли кипяток?
– Готов, господин сержант. Сейчас уже Савва со Степаном его по котелкам разольют, да потом уж наверх из-под моста поднимут, – ответил унтеру молодой солдат.
Быстро сделав быструю болтушку из обжаренной муки, топлёного масла и мелко порубленной варёной баранины, егеря позавтракали и, проверив оружие, разошлись маскироваться на свои позиции. Минут через десять Алексей прошёлся по дороге и придирчиво всё осмотрел. Ни один кустик не дрогнул на обочине, движения вообще не было, всё вокруг было белым-бело, и только лишь лёгкий снежок падал, кружась, с небес на небольшие белые холмики, заметные только лишь намётанному взгляду подпоручика.
– Всё, ждём сигнала. Вот-вот с минуту на минуту должны будут уже показаться и сами курьерские кареты. Ну всё, теперь можно вооружаться и всем тем, кто стоит на первом номере возле самих телег. Теперь-то уже вряд ли кто-нибудь поспеет от Нишской крепости сюда, кроме их цели.
Группа захвата из офицеров, Богдана с Живаном и Макарыча разложила ружья под сеном телег, а под драные крестьянские шубейки и под телогрейки все спрятали пистоли. Лёшка отошёл на пару десятков шагов в сторону и осмотрел место засады. Обычные чумазые мирные жители в рванине стоят и ругаются возле сцепившихся телег. Пятеро – это не толпа, которая будет вызывать подозрение, с этим здесь всё нормально. Ну же, где вы, где? Словно в ответ на его немой вопрос издалека, от пятого номера, раздался крик Потапа:
– Е-едуть, е-едуть, вашбродь! Встречайте!
Лёшка резко выдохнул:
– Ну вот и дождались! Команда к бою! До первого выстрела сидим как мышки тихо! По-оехали!
Минута, две, три было тихо, Лёшке казалось, что он слышит даже, как падают с лёгким шорохом снежинки. Вот фыркнула их лошадь у одной из телег, другая помотала башкой и, ткнувшись мордой в сено повозки, вырвала из неё большой клок. Наконец издалека послышался шум от топота копыт и какой-то скрип. И вот они показались, эти две долгожданные, большие чёрные курьерские кареты, закупленные в своё время турками во Франции и использовавшиеся ими под курьерскую, дипломатическую почту.
– А хорошо идут-то как, шибко! – пробормотал Макарыч, расстёгивая пуговицы на своём драном полушубке. – Небось, не проскочат на всём ходу мост?
– Не проскочат, там выбоины хорошие, а они эту дорогу как свой двор знают, за столько лет-то, небось, наизусть уже выучили, – ответил Лёшка и, обернувшись к Богдану с Живаном, крикнул: – Начинаем суету, у нас тут недоразумение небольшое, и нам нужно скорее путь освободить!
Сербы согласно кивнули и начали крутиться у своей телеги, размахивая руками и что-то вопя.
В это время обе кареты проскочили пятый номер дальнего заслона и начали сбавлять скорость. Всё верно, перед мостом большие рытвины и нужно ехать аккуратно. Блин, а охраны-то сколько, – Лёшка оценивающе вгляделся в приличный конный отряд, следующий за каретами. Пять десятков там точно есть. Рядом с кучером на ко злах по усачу с ружьём, да в каретах по человека три, небось, сидят. В любом случае шесть десятков человек против их сорока двух. Но на нашей стороне преимущество. Мы знаем, что их сейчас будем убивать, а они пока ещё нет. Работаем!
Первая телега зашла на мост. С неё вовсю орали одетые в длинные тулупы кучер и усатый охранник. Ну да, в такой шубейке хорошо не повоюешь.
– С пута! Однесите колица! Будало! (С дороги! Убери телегу! Дурень! – серб.) – проорал громко Лёшка и шагнул к съезжающей с моста карете. Отлично, а вот и вторая замедлилась и подъехала к самому мосту. Весь охранный отряд прошёл уже самый дальний заслон и теперь втягивался в убойную зону четвёртого гренадного номера.
– Убирайте телеги, скоты! Мы султанские курьеры, с дороги! Сейчас всех вас в реку сбросим! – орали с ко злов обеих карет.
– Да, да, уважаемые, уже убираем! – прокричал на турецком Лёшка и, скинув верхнюю рванину, с семи шагов метнул один за другим свои швырковые ножи.
Время неслось галопом. Кучер, булькнув пробитым горлом, выпал с верхнего сиденья вбок на землю. Досадно, второй нож, как видно, чиркнул об дуло ружья, зажатого в руках у охранника, и, чуть отклонившись, вошёл ему в плечо. Воздух огласил дикий рёв боли. Быстрее! Дверца кареты открылась, и из неё показалась недовольное холёное лицо:
– Ne gürültü! Neden gitmiyoruz?! (Что тут за шум! Почему не едем?!)
– Карета сломалась, господин! Сейчас мы её чинить будем! – проорал на турецком Лешка, подскакивая к двери.
Турок с выпученными от неожиданности и страха глазами смотрел на человека в зелёной военной форме с двумя массивными пистолетами в руках. Он только открыл рот, чтобы закричать от ужаса, как ему в лоб вбили тяжёлой рукояткой. Егоров рванул на себя ручку кареты, и турок вывалился наружу. Бах! – первый выстрел за сегодня хлопнул во второго, привставшего со своего сиденья пассажира. Бах! Подпоручик интуитивно отпрянул в сторону, и пуля из пистолета третьего прошла возле самого его уха. «Чуть бы правее прицел – и конец», – подумал он и приготовился стрелять. Бах! – третьего пассажира откинуло на полкареты пулей Озерова. Молодец Мишель, как раз вовремя! Всё, этих курьеров мы всех выбили. Бабах! Бабах! Бабах! Бабах! – донеслась череда близких гренадных разрывов. Бах! Бах! Бах! – били частые фузейные и штуцерные выстрелы. Номера егерей выбивали охрану. А у первого номера и у мостовых пятёрок была ещё вторая карета. Кучер и охранник свисали с козлов, пробитые штуцерными пулями. Бах! Бах! В выбегающих из-под моста егерей ударили из кареты два пистолетных выстрела, и белая фигурка, окрашивая красным снег, упала на дорогу.
– Ну как так-то! – прокричал Лёшка и разрядил свой второй пистоль. Пуля вошла в карету, а за ней туда же впились ещё несколько, свои пистолеты в неё разрядила почти вся группа захвата.
Управлять этой каретой было некому, две обезумевшие от страха лошади понесли её только в одну возможную сторону – на мост. А там сейчас стояла вторая карета.
– Все назад! – проорал Егоров и, резко развернувшись, рванул с моста к повозкам. Позади него раздался оглушительный треск, кони с каким-то истошным визгом налетели на первую карету и, резко приняв вправо, рванули, выворачивая оси с колёсами вбок. Большая крытая повозка рухнула с моста в реку. Алексей выхватил из-под сена повозки свой штуцер и прицелился в мечущихся за мостом всадников. Бах! Приклад ударил в плечо. Бах! Рядом раздался выстрел винтовки Макарыча. Бабах! Бабах! Разорвались две последние гренады. Вдаль на юг, в сторону Нишской крепости уходила только пара десятков оставшихся от всей курьерской охраны. Хлопнули фузеи дальнего заслона, и ещё пара всадников вылетели из своих сёдел. Всё, здесь бой был уже закончен.
По первой карете уже шарили Озеров с Богданом. Вот из неё выпал труп турка, и его тщательно обыскал поручик. Так, этот пакет сюда же. Однако, помимо двух объёмных, кожаных сумок, здесь было ещё несколько отдельных пакетов. Все их разведчики внимательно осматривали, а затем складывали на расстеленную на снегу попону.
Лёшка перезарядил свой штуцер и подбежал к предмостной обочине. Чуть дальше виднелись небольшие чёрные круги со строчками на снегу и на льду. Гренады густо выбили весь участок дороги, посечённые осколками кони и люди лежали страшной кровавой грудой на большом её участке. Некоторые из них были ещё живы, и до Егорова доносились крики, стоны и конское ржание. Дальше по дороге тоже виднелись тёмные фигуры. Но тут в основном были уже одни всадники, выбитые из сёдел пулями.
– Кого?! Жив? – он, подбежав, опустился на колени.
Стоявшие вокруг егеря сняли свои лохматые шапки.
– Эх, Зосим, Зосим! Молоденький ведь был совсем, – тихо проговорил Карпыч. – Только что ведь обтёрся парень в нашей команде. Всё хотел побыстрее этот волчий хвост на свой картуз заработать. Вот ведь, заработал! – И он, споров со своей шапки этот символ команды, положил его убитому на грудь.
– Карпыч, рядового Галкина похоронить в нашей старой крепости. Отходить будем через неё. Времени у нас в обрез, поэтому копайте там могилу немедленно, на первой карете за мостом сзади кирка и лопата прицеплена. Мы через несколько минут выйдем за вами, там все и попрощаемся с Зосимом!
– Тимофей, обойдите всё вокруг, соберите несколько карабинов, раненых турок оттащите к обочине. Их и мёртвых османы потом сами приберут.
– Всем перезарядить всё своё оружие и приготовиться к отходу, думаю, через час-другой тут будет не протолкнуться от славной кавалерии султана. Как же, на территории Нишского пашалыка султанских курьеров убили!
– Алексей! Дай мне людей в помощь! – Деятельный Озеров уже стоял на той карете, которая вылетела с моста. Бах! Добил он бьющуюся, искалеченную лошадь из пистолета и осторожно приоткрыл дверь. – Всё, тут трое и они все готовые, – крикнул он, осматривая сверху тела. – Река здесь мелкая, да и карета эта удачно упала, я в неё сейчас спущусь, а вы у меня всё принимайте! – и он нырнул вниз. Наверх была поднята уже знакомая сумка и пара пакетов, а потом звякнул передаваемый из рук в руки кожаный мешок с печатями. Затем второй, третий. – Золото, Егоров, много золота! – пояснил он, увидев удивлённые глаза Лёшки. – Вот так вот, Алексей, война, кровь, дипломатия и золото, всегда все вместе и рядом идут.
Наверх подняли десять увесистых мешков по пуду весом каждый.
– Нам-то они ни к чему, какой ляд их тащить с собою вдаль. Но вот если турки на месте обнаружат золото, а бумаг здесь никаких не останется, так они сразу же поймут, что охотились именно за ними. А так, первое, что им придёт в голову, так это то, что напали ради него, ну а бумаги, да на кой они кому нужны, эти бумажки? Вот здесь сумка с частной перепиской, сейчас мы её распотрошим возле самой реки, и пусть кажется, что все бумаги с карет пустили по течению. Просыпаем немного монет возле карет и вперёд! Жалко, тот, которого ты оглушил пистолем, помер, с собой бы его прихватили, глядишь, и рассказал бы чего интересного. – Озеров сноровисто осмотрелся вокруг места нападения и удовлетворённо кивнул Алексею: – Ну вроде бы всё, теперь можем уходить. И давайте уже прощаться.
С этой самой минуты Богдану нужно было отделяться от отряда и уходить как можно быстрее в сторону Белграда. Именно там ему и предстояло затеряться и продолжать своё тайное и такое опасное дело.
– Прощайте, братья! Может, Бог даст, и увидимся ещё! Удачи вам! – серб вскочил на коня и резко его пришпорил. Прошло немного времени, и они скрылись за дальним поворотом.

Минут двадцать прошло от первого выстрела, – прикидывал Алексей, отходя к поросшему лесом холму. Ещё немного, и его догнала заслонная пятёрка.
Сейчас недобитки из охраны как раз, наверное, залетают в Нишскую крепость, а там царит форменная паника и неразбериха. Как же, вид у них сейчас страшный, многие всадники и их лошади в крови от мелких осколков гренад, все орут, что на них напали сотни врагов, а они спаслись чудом. Нужно будет время, чтобы нашёлся тот, кто всех успокоит и оценит случившееся. А вот потом, когда он поймёт, что под боком у крепости с его сильным гарнизоном какими-то неизвестными разгромлен отряд с султанскими курьерами, вот тут-то всё плохое и начнётся. Поднимут целый алай (полк), осмотрят место нападения и бросят конницу на прочёсывание местности. Часа через два, максимум три, по всей равнине и по проходимым предгорьям понесутся дозорные отряды, чтобы найти злодеев. Здесь будет одно спасение – это идти там, где для конных хода нет. В противном случае они сядут нам на хвост и не отстанут до тех пор, пока всех не вырежут. Одна надежда на то, что в Нишском пашалыке не окажется в это время какого-нибудь отряда из горцев-наёмников. Тех же албанцев, которых было достаточно на службе у турок.
Поднявшись на заросший лесом холм, Егоров выставил пост на той площадке, с которой они ранее вели наблюдение за дорогой, а сам он поспешил к крепости. Здесь предстояло проститься с погибшим, спрятать всё золото в развалинах, переложить поклажу и потом уже продолжить движение на север.
Снег усилился, большие крупные снежинки засыпали вокруг землю и кусты, ложились на непокрытые головы и лица егерей, стоящих возле могилы. Прощай, солдат, прощай, Зосим, далеко от родной стороны ты сложил голову. Вечная тебе память! Покойся с миром, брат! Хлопнул прощальным салютом фузейный залп, и вскоре в древних развалинах стало опять тихо. Прошёл какой-то час, а белым снегом уже запорошило все следы, и только лишь деревянный крест над белым холмиком указывал, что здесь не так давно были люди.

Глава 10. На север!

Команда шла по отрогам Балкан, или, как называли сербы и болгары эти горные массивы, по отрогам Стара-Планины. Были они продолжением Южных Карпат и пересекались рекой Дунай у Железных Ворот. Несколько мелких речек проходили по их предгорьям с юга на север, впадая затем в эту огромную реку. И к одной из них под названием Тимок, по которому они месяц назад уже заходили в Сербию, егерям-то и нужно было выйти. Но теперь тот путь, который они от Княжеваца до Топоницы преодолели менее чем за неделю, растянулся у них почти вдвое. Движение шло по лесистой возвышенности, там, куда не доходила турецкая кавалерия. Несколько раз уже за этот переход видели на равнине её дозорные десятки и даже полусотни. А это говорило, что в пашалыке прониклись всей серьёзностью совершённой диверсии, и просто так проскочить по равнине уже, пожалуй, не получится. И всё равно нужно было спуститься с горного хребта и пройти вёрст двадцать на восток по равнине. Там как раз и будет та река, которая выведет их к ожидавшим судам. Погода была неустойчивой, пару раз уже морозы сменялись оттепелями, а те, в свою очередь, метелями. Но весна была не за горами, ещё пара недель и по раскисшему снегу пройти вообще будет трудно.
Сделав дневку и отдохнув, в сумерках отряд спустился с высокого хребта и начал свой бег на восток.
– Веселей, братцы, скоро до Княжеваца добежим, а там у лесника большой передых будет, – подбадривал солдат подпоручик. – Тарас, Савве подмогни, он кроме фугаса ещё и трофейный карабин на плече тащит.
– Саам, – пробасил помор, отводя руку помощника. – Ваше благородие, я-то своё донесу, пусть вон Тараска лучше Василию подмогнёт, тот ещё и сумой с каретными бумагами нагрузился окромя фугасу.
Как ни спешили, но до утра миновать Тимок не успели, дошли только до тракта, идущего на восток, и залегли уже возле него.
– Алексей, похоже, это тот, что на Княжевац идёт, других больших тут попросту быть не может. Давай спрямим путь по нему, а то до рассвета к реке не успеем выйти, – предложил Озеров.
Егоров взглянул на небо. Звёзды на нём начали тускнеть, действительно, ещё час и начнётся рассвет, вот и окажутся они на открытом месте как на ладони. А тут хорошая дорога, перебежим до Княжеваца и обойдём его по уже знакомым холмам.
– Передовой дозор пошёл! – он махнул рукой, и первая пятёрка побежала по дороге.
Егеря проскочили уже около пяти вёрст, и на их глазах ночная темень сменялась серым рассветом. Ещё немного, и всё вокруг откроется на несколько вёрст, а знакомых холмов городка всё ещё не было. Вдруг от заднего заслона донёсся условный свист, а через несколько секунд один за другим буквально шагах в ста захлопали частые выстрелы.
– Занять оборону! – рявкнул подпоручик и, срывая со спины штуцер, нырнул на обочину. За ним цепью по обеим сторонам дороги залегла разом и вся команда. Сзади хлопнули ещё два выстрела, и там всё затихло.
– Вашблагородие, эти резко из темноты выскочили, мы их в самую последнюю минуту только расслышали, – докладывал старший арьергарда капрал Андреянов. – Десяток их всего был, четверых мы там подстрелили, а остальные развернулись и назад по дороге ускакали.
– Ну вот и вся наша маскировка коту под хвост, – пробормотал Лёшка. Будем сейчас медлить, вообще тогда на этой равнине от предгорий отрежут. С запада эти обиженные с подмогой подойдут, с востока те два десятка левендов, что стоят в гарнизоне Княжеваца, насядут, и будет нам тогда крышка.
– Будем прорываться прямо через Княжевац, другого выхода у нас нет!
До городка оставалось около трёх вёрст. И головной дозор егерей заскочил в его предместья уже при дневном свете.
– Отец, где здесь мост? – прокричал Живан пожилому крестьянину. – И далеко ли стоят османы?
Тот с опаской взглянул на рваный маскхалат и на штуцер земляка.
– Кто вы такие? Ты, я слышу по говору, серб. Вы не из че ты Братислава?
– Мы идём к ним и знаем Деяна, – подтвердил Милорадович, сказав, в общем-то, сущую правду.
– О-о! – оживился крестьянин. – Вот по этой улице вы выйдете к самой площади. Там в единственном двухэтажном доме и живут эти проклятые турки, – и серб в сердцах сплюнул на землю. – А мост как раз с ними рядом, шагов двести дальше, и как раз речка с этим самым мостом будут.
Дальше решили действовать по уже отработанному ранее сценарию. Вперёд выдвинулись три пятёрки из самых опытных егерей во главе с Егоровым. В доме уже, похоже, все встали, над его крышей дымили печные трубы, а перед центральным входом с улицы десяток всадников седлал своих коней.
– Становись! – отдал команду Егоров. – Мы будем действовать нагло. Идём строем и до моей команды или до первого выстрела ничего не предпринимаем. Мы албанцы-арнауты, верноподданные султана, и идём усиливать здешний турецкий отряд.
– Daha hızlı yürüyen aylaklar! (Быстрее шагаем, бездельники! – тур.) – как можно громче крикнул Егоров, шагая сбоку от строя. – Ибрагим, ровнее шагай, на тебя славные всадники султана сейчас глядят. Скоро горячей похлёбки всем дадут, а ну шевелите ногами, старые клячи! – и повёл отсчёт: – Bir! Bir! Bir, iki, üç!
Старший из всадников, по древней считающий всех, кто не на коне, неудачниками, упёр руки в бока и поднял повелительно руку: – Что это за стадо баранов в белых драных халатах? И что им здесь вообще нужно?
– Господин, мы из арнаутского алая! – ответил Алексей, подводя строй вплотную. – В Нише велели вас усилить, ведь вокруг Княжеваца сейчас так неспокойно!
Время пока работало на егерей. Остальная команда уже начала охватывать дом со всех сторон, а из центрального его входа, похоже, появился командир всего этого местного гарнизона.
Полный турок в толстом стёганом халате и в тюрбане на голове вышел на крыльцо в окружении своих воинов: – Что у вас тут за шум? Кто все эти люди, Бекир?
Тот начал что-то ему объяснять, но Лёшка его уже не слышал. Он громко крикнул: – Слава султану! – И поэтому условному сигналу строй начал растягиваться подковой в одну шеренгу. Пять секунд, и внутри его оказались все турки.
– Бей! – Лёшка выхватил пистолеты и с десяти шагов разрядил их оба в турецкого начальника, стоящего на крыльце. Бах, Бах! Бах! – зачастили выстрелы всей команды. С короткого расстояния пистолеты имели неоспоримое преимущество перед ружьём, и сейчас они выбили в упор весь конный отряд, находящийся на улице. Только два турка с громкими криками нырнули в дверь, а вслед им уже вкатилось две гренады. Бабах! Бабах! – отработали они, выбивая взрывной волной слюдяные окна, а с ними и те немногие стеклянные, что только были в доме.
Бах! – со второго этажа хлопнул выстрел, и пуля, свистнув, впилась возле ноги Озерова.
Бах! Бах! – хлопнуло одновременно два штуцерных выстрела из цепочки егерей, державших дом на прицеле, и пробитый турецкий стрелок выронил своё ружьё.
Из глубины дома грохнула пара выстрелов, и круглые мушкетные пули ударили в покосившуюся, висящую на одной петле дверь.
– Бросайте в окна штук пять, – отдал команду подпоручик и сам присел возле крыльца. Кремень в его руках ударил о кресало и выбил из него сноп искр на трут, Лёшка пару раз на него дунул и поднёс к пламени кончик запального шнура. – Раз, два, три, а теперь ловите гостинец! – и он с размахом запустил в проём двери чугунный шар гренады. Бабах! Бабах! – раздались взрывы на втором этаже. Бабах! – грохнула Лешкина, и входную, тяжёлую дверь выбило из проёма. Внутри слышались стоны, и потрескивало пламя. Из всех щелей и из окон выбивало пороховым дымом и гарью. В доме начинался пожар.
– Милости, милости! Сдаёмся! – три закопчённых турецких солдата с поднятыми руками выползли на коленях во двор.
– Нам пленные не нужны, – ответил им Егоров. – Куда нам вас девать? – и глядя на молящих о пощаде, добавил: – Мы вас отпустим, только своих раненых сами из дома вытаскивайте. Да идите уже, свободны!
– Вашбродь, капрал велел доложить, что с запада, откуда мы только что пришли, османская конница появилась! – заполошно дыша, выговорил подбежавший к Алексею Тарас. – Около сотни их там, пожалуй, будет, а может даже и больше.
– Уходим к мосту! – скомандовал Егоров. – Все отходят бегом!
Ну вот и всё, эффект неожиданности был полностью исчерпан. Теперь бы только успеть за Тимок в лес зайти, там их просто так уже не возьмёшь.
Речка действительно была недалеко, деревянный мост шагов в тридцать длиной был сложен из брёвен, по нему протопали сапогами замыкающие и упали за каменным забором среди товарищей. Вся команда была в сборе, и сорок один ствол смотрел в ту сторону, откуда вот-вот должны были уже появиться всадники. Но те явно пока что сюда не спешили, их, скорее всего, задержал сейчас тот взятый штурмом дом, дым от которого был виден и отсюда. Нужно было воспользоваться подаренной паузой, и Егоров решил устроить классическую засаду.
– Кудряш, закладывай свой подрывной фугас под мостовые брёвна! Курт с Василием, помогайте ему! Постарайтесь рассчитать время подрыва, когда хоть часть отряда на мосту будет! И можете добавить мешки с порохом для усиления взрыва.
Троица самых опытных подрывников отряда, выскочив из-за ограды, метнулась к мосту. Вот и настало время испытать их новое оружие. Ребята столько времени нянчились с этими фугасами и давно уже горели желанием применить их в деле. Забежав на мост, Кудряш скинул заплечный мешок с миной, и все трое затюкали по брёвнам топориками.
– Савва, подсоби, оглоблю сюда тащи, – крикнул Ванька, и здоровяк помор, сорвав огромную жердину со стожка сена, побежал к товарищам на подмогу. Вот они словно рычагом поддели что-то в верхней мостовой конструкции, а затем Василий с Кудряшом осторожно, словно бы ребёнка, вложили похожий на дыню чугунный снаряд в образовавшуюся нишу. Сверху натолкали ещё мешки с порохом и с пороховой мякотью. Курт в это самое время вытянул огнепроводный шнур и начал с ним колдовать возле заряда.
С конца улицы вдруг раздались крики, а затем показалась большая группа всадников.
– Не успеют ведь, чтоб тебя! – пробормотал Озеров и схватился за своё ружьё. – Нужно задержать их, Лёшка, ну что же ты медлишь!
– Сидеть! – рявкнул Егоров и с силой придавил к земле поручика. – Всё дело нам загубишь, если сейчас спугнёшь их! Жди, Мишель! Терпение! Они там знают что делают!
Ему самому было страшно за своих солдат. Всего лишь пара сотен шагов отделяла их от острых сабель турок. Но начни они их бить сейчас, положат какую-то десятую часть отряда, и никакого толку от того не будет. Боеспособность врагов сохранится, и они только лишь ещё злее станут.
Сотня сипахов накатывала на мост. Первые пять всадников, заскакивая на него, выстрелили в убегающую четвёрку. Пули вжикнули над головами, и егеря припустились ещё быстрее. Шагов сто им нужно было пробежать до спасительной каменной ограды. Курт бежал вместе со всеми и на ходу считал: айнс, цвай, драй, фир… Вот первая пятёрка уже доскакала до противоположного конца моста, а всего на нём было уже полтора десятка. Драйцэйн, фирцейн… полтора десятка всадников вырвались на противоположный берег и теперь скакали по нему, чтобы настигнуть беглецов. Острые сабли сверкали на солнце. Грохот копыт за спиной Курта казался оглушительным. Ну же, неужели он ошибся! Ахтцейн (восемнадцать). Баба-а-ах! – мощный взрыв подкинул вверх брёвна, лошадей и их седоков. Немец упал на землю и обхватил голову руками, а сверху падали деревянные обломки, щепки и кровавые ошмётки.
– Огонь! – рявкнул Егоров, и тридцать семь ружей ударили залпом по опешившим от неожиданности всадникам. Проскочившие мост были выбиты сразу, и теперь огонь перенесли на тех, кто метался на левом берегу реки.
Быстрая зарядка это было что-то! Выхватив патрон из поясного патронташа и оторвав его кончик зубами, Лёшка сыпанул порох на полку замка, закрыл его, курок на предохранительный взвод, основной заряд в дуло, и вот она, муторная ранее загонка пули в ствол! Теперь же она под ударом шомпола и сама туда вошла без задержек. Ну и ещё второй раз им всё примять. Всё! Штуцер к бою готов, на этом расстоянии в две сотни шагов никакой разницы с ввинченной в нарезы у неё нет. Подпоручик взвёл курок на боевой взвод, прицелился и плавно выжал спуск. Бах! – скачущий прочь от берега всадник взмахнул руками и выпал из седла. Бах! Бах! Бах! – били фузейные и штуцерные выстрелы, выкашивая турецкий отряд. Двести, триста шагов били сейчас гладкоствольные фузеи. Всё, больше боеспособного противника в прямой видимости у егерей не было. Скрыться удалось едва ли трети от всего отряда.
– Ну вы и даёте, братцы! Вот это храбрецы! – егеря обнимали отважную четвёрку подрывников. – Это ж надо так было шнур рассчитать! С дюжину точно побили и покалечили взрывом, а какую сумятицу во всех остальных-то внесли. А полтора десятка ещё и сюда смогли заманить!
– Молодцы егеря! – похвалил своих сапёров Лёшка. – Вот видите, и Савву к себе приобщили! Благодарю за службу, соколики!
– Ура! Ура! Ура-а! – совершенно ошалевшая от всего случившегося, вразнобой откликнулась четвёрка.
– Квартет у вас, однако, Алексей! Оркестр прямо! А как играют-то громко! – усмехнулся Озеров. – Отменно сработали твои минёры! Эти теперь уже не сунутся так просто, небось сейчас чешут из городка по дороге, аж подковы у них сверкают. Что дальше собираешься делать?
– Как и обговаривали ранее, выходим на восточную возвышенность и идём к хутору Слободана, – ответил Алексей. – Там немного передохнём, пополним запасы провизии и уже далее топаем до Заечар. Ну а там один большой рывок, и Дунай, глядишь, покажется.
– Да, хорошо было бы, – вздохнул поручик. – Лишь бы сюда скоренько эти, обиженные, с подмогою не возвернулись. Денёчка три сейчас бы нам спокойных точно не помешали. Ладно, Алексей, вы пока давайте на хутор отходите, а я тут с пленными по душам потолкую, а потом мы вас догоним. Оставишь мне человека три в помощь и кого-нибудь за толмача? Пара оглушённых-то уже очухалась, озираются вон вокруг, – и он кивнул на сидящих под каменным забором турок.
Сбитые со своих коней взрывом уже на этом, правом берегу, приходя в себя, они со страхом оглядывались и таращились на снующих по берегу людей в белом.
– Кто такие? Откуда и к кому вы шли? Из какого сами отряда?! Ну же, быстро отвечайте, если только вам ваша жизнь дорога! – сделав свирепое лицо, закричал поручик, нависая над пленными. – Живан, переводи им пожёстче! Можешь и от себя тоже им что-нибудь эдакого там добавить! Лишь бы их до печёнки проняло!
– Заканчиваем здесь, – оглядывая берег, скомандовал Егоров. – Фёдор, ты со своими, как обычно, в головном дозоре. Потап, вы слева. Трифон со своими справа. Замыкает Живан с господином поручиком. Всё, егеря, бегом марш! – и команда бросилась в сторону поросших густым лесом холмов. До лесного хутора Слободана было часов пять хода, не больше.
Бежали всё время без передышки. Головные ушли около часа назад далеко вперед, и теперь они должны были уже оглядеться на месте. Вот навстречу отряду выскочил Бориска и замахал над головой пустыми руками. Условный сигнал – «всё чисто» и что «поблизости опасности не обнаружено».
– Свежих следов там нет, вашбродь. Всё вроде вокруг спокойно, а из печной трубы дымок идёт, – докладывал он на бегу, пристроившись к подпоручику. – Фёдор Евграфович там со всем тщанием дорогу пощупал. Говорит, что дня три это точно никто её там не топтал.
– Хорошо, Борис, – кивнул Лёшка. – Давай дуй вперёд, предупреди своего старшего, что мы уже на подходе, чтобы он там не спужался вдруг, как мы к нему толпой вдруг вломимся.
И парень, оценив шутку, ощерился в ответ своей улыбкой с выбитым спереди зубом, а потом кинулся с ускорением к хутору.
Хозяин со всем своим семейством был дома. Было видно, с каким искренним радушием хлопочет он вокруг гостей. Дело нешуточное, принять у себя четыре десятка здоровых мужиков, обогреть их, накормить да устроить на постой.
– Господин офицер, на сколько вы в этот раз ко мне? – наконец спросил он Алексея. – Командант че ты гайдуков Братислав велел к нему гонца прислать, если вы вдруг вернётесь. Коли вы позволите, то я к нему своего Вука с сообщением отправлю. Думаю, что он до ночи успеет уже обернуться. Может вы здесь у меня заночуете?
– Подожди совсем немного, Слободан, – попросил его Алексей. – Вскоре и другой офицер должен сюда подойти, мы с ним здесь посоветуемся, всё на месте решим, а потом уже и тебе скажем. Ты распорядись, пожалуйста, пока по ужину. И в дорогу бы нам сообразить. Впереди путь долгий, не знаю, будет ли ещё там возможность пополнить свои припасы. За оплату не беспокойся, всё оплатим серебром сполна, так же, как и в прошлый раз.
– Что вы, господин офицер, – вежливо поклонился серб. Какое вообще здесь может быть беспокойство. Он только будет рад хоть чем-то помочь своим русским друзьям. А на то серебро, что они ему дали в прошлый раз, он уже прикупил на местном базаре десяток баранов, муки, зерна, птицы и ещё пару свиней. Ведь как чувствовал, что всё это ему может вскоре пригодиться. Полтора месяца прошло, и вот русские опять у него.
Да, полтора месяца, – подумал про себя Лёшка. – Время нас поджимает. Уже двадцатые числа февраля, ещё немного, и ранняя южная весна закроет наглухо все дороги. Тогда пробираться в мокрой хляби по лесам им будет гораздо тяжелее. Нужно срочно, не теряя времени, двигаться к Дунаю.
Из леса выскочил тыловой заслон во главе с Озеровым. Поручик был явно в настроении.
– Отойдём-ка в сторонку, – и офицеры присели на лежащие у дровницы колоды. – Добрые вести, Алексей, тот отряд, что мы разбили в Княжеваце, шёл сюда из Парачина. А это как минимум вёрст сто, сто двадцать к западу отсюда. В этом большом городе стояло три сотни сипахов. После того что мы устроили под Топоницей, в Нишском пашалыке не прекращается истерика. Как видно, местному начальству хорошо так «накрутили хвост» из Стамбула, вот оно и озаботилось заняться поисками врага на всей своей территории. Что это за враг, никто пока толком не знает, басен рассказывают сейчас про нас много. Поэтому склоняются турки больше к тому, что это какие-то особо дерзкие гайдуки были. Княжевац и Заечар в этом плане считаются весьма неблагонадёжными, вот и шла эта сотня по дороге, чтобы усилить в них местные гарнизоны. А тут под утро их головной дозор наткнулся вдруг на каких-то бродяг с ружьями. Ну что дальше с этой сотней стало, ты и так не хуже меня знаешь. Я вот что сейчас думаю, сто двадцать вёрст до Парачина и примерно столько же до Ниша. Думаю, что двое с половиной и даже, возможно, трое суток у нас сейчас точно есть. И есть время, чтобы оторваться от преследования. В предгорья с равнины мы уже зашли, раненых у себя не имеем. Трофейное оружие выгрузим, в тепле переночуем, а потом налегке дальше двинем. Как тебе такой расклад?
– Принимается, – согласился подпоручик. – Тут хозяин как раз свою помощь предлагает и просит оповестить о нас гайдуков. Помнишь же, что в этих горах че та Братислава хулиганит, вот я думаю, а что если местных попросить нас немного прикрыть и со следа их погоню сбить? Уверен, дня через два сюда много турок набежит. Было бы хорошо, чтобы османы не могли предположить конечную цель нашего перехода и не перекрыли бы к ней проход.
– Да, мысль здравая, – согласился Михаил. – Конечно, нужно будет предупредить их команданта о серьёзном риске. Но зная, как местные здесь «любят» турок, я даже не сомневаюсь в его ответе. К тому же у нас для славного господаря Братислава очень хороший подарочек есть! – и поручик озорно подмигнул Лёшке.
– Давай, Слободан, зови своих гайдуков, – огласил леснику своё решение Егоров. – Только у меня одно условие будет, пусть он приходит сюда с Вуком по дороге и ведёт он с собой не более десятка людей. Сам же знаешь и помнишь, наверное, что мои люди в дозорах не спят. Как бы опять как при той встрече с Деяном не получилось. Надеюсь, у него после того всё там зажило?
– Да, конечно, я всё понял, господин офицер, – подтвердил хозяин хутора. Его уважаемые гости, русские друзья могут не беспокоиться, больше таких недоразумений не повторится. – А пока пожалуйте в мой дом, там вы обогреетесь и выпьете крепкого турецкого кофе.
Алексей крикнул своего заместителя:
– Макарыч, остаёмся на ночёвку здесь. Сейчас хозяин скотинку выделит на забой для ужина, и чтобы с собой мяса в дорогу взять. Распорядись, пусть наши ему помогут. Да, и скоро десяток сербов из местных гайдуков могут пожаловать, пойдут в хутор по дороге, смотрите, чтобы наши ребята по ошибке союзничков не подстрелили!
– Сделаем, вашбродь, передых под крышей – это хорошо, – улыбнулся унтер. – А то уже маненько притомились все в пути, да и железа этого на себе пёрли ведь тоже немало.
– Ничего, скоро скинем его, – успокоил сержанта Алексей. – Вот увидишь, как ему тут местные обрадуются. Видел, с какими они карамультуками здесь воюют, еще, наверное, деды из них стреляли. А тут два десятка гладкоствольных карабинов французской системы в подарок, да ещё с десяток из местного хлама от тех выбитых сипахов под Княжевацем.

Союзники явились ближе к полночи. Сначала подбежал вестовой от Макарыча, доложивший, что дюжина сербов, включая и сына хозяина, подходит по дороге к хутору. Все они вооружены ружьями, а у многих на поясе есть сабли. По лесу более никто не замечен, идут они без тайного сопровождения.
– Ну что же, будем разговаривать, – потёр руки Озеров. – Позвольте, Алексей Петрович, сегодня роль важного полководца сыграть? Мне вроде бы как и по возрасту «надувать щёки» будет привычнее.
– Да пожалуйста, – усмехнулся Лёшка. – Не больно-то уж и хотелось. Да ты, Мишель, и чинами-то, чай, повыше моего будешь. Куда уж мне до вас-то, Ваше благородие, вчерашнему егерскому прапорщику.
– Но-но, вы уж не прибедняйтесь так-то, подпоручик Егоров. Будете в моей свите, – и Михаил принял важный вид.

Командант гайдуков Братислав был живописен. Он стоял посредине комнаты в полушубке, подбитом на отворотах узорчатой парчой, в чёрной каракулевой шапке со свисающим с неё алым шарфом и в рыжих узких сапожках. В широкий красный ремень на его поясе было заткнуто аж четыре пистоля самых разных систем, длинный кинжал, пороховой рожок и ещё кривая сабля в зелёных ножнах. Этот чернобровый, усатый, с орлиным носом мужчина, видно, очень хотел выглядеть как можно воинственней и представительней. И теперь он топтался на месте, глядя на двух молодых русских, сидящих в свободной и расслабленной позе на скамьях.
Пауза явно затягивалась. Уже знакомый Деян вышел из-за спины своего командира и громко его представил: – Командант че ты гайдуков, грозный для врагов Сербии Братислав Стоянович!
Командир гайдуков важно кивнул и сделал шаг вперёд.
Озеров сидел, словно римский сенатор, ему сейчас не хватало только лишь тоги с пурпурной полосой, ну и соответствующего профиля. Лицо у поручика, пардон, было типичное рязанское, с эдаким широким носом и большими голубыми глазами.
– Офицер для особых поручений при главном квартирмейстерстве Первой Дунайской армии Императрицы и Самодержицы Всероссийской Екатерины Второй, поручик Озеров!
Как уж там смог справиться с переводом Живан, было решительно непонятно, но после этого представления Михаила славный командант гайдуков, похоже, весьма «проникся» и сразу же сбросил с себя всю напускную важность. Перед офицерами стоял самый обычный человек с вежливым и приветливым лицом, просто немного увешанный всяким боевым железом.
– Присаживайтесь, голубчик, – Озеров величественно кивнул на стоящую чуть сбоку от стола скамейку. – Ваш человек, – и он кивнул на Слободана, – сказал, что вы меня очень хотели видеть? Это правда?
– Да, конечно, – перевёл ответ команданта Милошевич. – Когда русский отряд проходил здесь, к его огромному огорчению, он не смог лично засвидетельствовать своё почтение господам офицерам. Они так быстро тогда ушли с хутора, что он просто не успел прибыть сюда вовремя, за что просит его покорнейше извинить.
– Полноте, друг, – снисходительно махнул рукой Озеров. – У нас были важные дела, и мы действительно тогда очень спешили. Но мы всё же успели пообщаться с вашим помощником, как его там? Ах да, конечно, с Деяном, – и Михаил кивнул на переминающегося у порога гайдука. – И тот, кстати, нам поведал, что вы ведёте здесь свою непримиримую войну с захватчиками, и что за вашей че той числится уже немало славных дел.
– Да, конечно! – командант расправил плечи и подкрутил усы. Его чета – это гроза окрестностей для всех османов. И за его голову ими даже объявлена большая награда. Ни один турок просто так и без большого подкрепления не осмеливается лезть на эти лесные отроги Старо-Планины. Если бы у них было бы в достатке оружия и боевого припаса, то и турецким гарнизонам бы тоже не поздоровилось, – и он с уважением взглянул на стоящее у стены оружие егерей.
– Хм, – с важностью хмыкнул поручик. – В таком случае, похоже, мы можем быть весьма полезны друг другу. Наш отряд сейчас идёт к своей цели. Буквально полдня назад им был разгромлен турецкий гарнизон в Княжеваце, и там же разбита ещё и сотня кавалерии сипахов. Османы этого им, конечно же, не простят и они, разумеется, кинут сюда большие силы, справиться с которыми у русского отряда уже точно не получится. Если союзные им гайдуки столь отважного команданта Братислава помогут запутать их отряду след, то он лично будет им очень благодарен и всенепременнейше доложит об этой важной помощи в свой штаб армии, а может быть даже и лично фельдмаршалу Румянцеву. Как знать, может быть, эта услуга когда-нибудь и зачтётся гайдукам в будущем. А пока же у него есть хороший подарок для союзников, это три десятка ружей, из которых два самой новой французской системы. И к ним ещё есть даже около полпуда патронного пороха в придачу.
Братислав явно пылал желанием помочь. Более того, он был даже этому очень рад. Что для него турки, пусть их даже и очень много, когда они, сербы, знают здесь каждый куст и расщелину. Пусть русские офицеры даже не сомневаются, они уведут возможную погоню на восток к Видинскому санджаку в Болгарию. Там хорошие горные, поросшие лесом склоны, и кавалерии османов ни за что не угнаться на конях за гайдуками.
– Ну что же, хорошо, – улыбнулся Озеров и протянул Слободану руку. – Тогда скрепим наш союз рукопожатием. Нам действительно очень нужна ваша помощь, друг. Как знать, может быть, придёт время, и мы сможем ещё сражаться вместе, в одном строю!

На следующее утро отдохнувшая и пополнившая припасы команда вышла на север. Егеря шли по уже знакомому им маршруту к Заечарам. В это же самое время по объявленному сигналу сбора в освобождённом от турок Княжеваце собиралась вся че та Братислава. Из многих окрестных сёл и хуторов подходили со старыми дедовскими мушкетами, фитильными ружьями и самым разнообразным холодным оружием взрослые серьёзные мужики и парни. Команданту нужно было два дня, чтобы перевооружить свой отряд и увести его на юго-восток в горный массив Чупровска-Планина ближе к горе Миджур.
К вечеру следующего дня остатки разбитой егерями в Княжеваце сотни сипахов достигли Парачина, и уже от него гонцы поскакали с докладом в Ниш. Командир алая Хюссейн, помня строжайшее указание наместника реагировать на любое известие о вооружённых отрядах в пашалыке, вывел самолично пять сотен из города и двинулся в сторону Княжеваца. С момента уничтожения в этом городке гарнизона и до прибытия туда турок прошло ровно три дня. Пока что всё шло так, как ранее и рассчитывали русские офицеры. Заняв городок и допросив местное население, османы выставили вокруг дозоры и устроили отдых. Один из этих дозоров, проходя в пяти милях лесным просёлком на юго-восток, был обстрелян из зарослей неизвестными. Отряд из десятка всадников потерял троих и спешно отступил к основным силам в город. Утром все пять сотен сипахов вышли к месту нападения и прочесали окрестности. Были найдены тела убитых и натоптанный след от большого отряда, уходящего в сторону Болгарских гор. Бигбаши отправил гонцов с известием в Ниш и запросил подкрепление из горцев, а сам, спешив половину своего отряда, приступил к преследованию врага.
В это самое время егеря преодолели шестьдесят вёрст и были всего в двух днях перехода от Заечар. Этот город был значительно больше Княжеваца, имел сильный турецкий гарнизон, и нужно было сделать всё, чтобы проскочить его незаметно. Погода была неустойчивой, недавняя оттепель сменилась резким похолоданием, что было, в общем-то, отряду на руку. Снег затвердел, кристаллизировался, и его толстая верхняя корка громко хрустела под ногами.
Цыган отполз за густой куст орешника, выступающий из леса, и поднял руку со сжатым кулаком вверх – «Внимание! Тревога! Возможна опасность!» Затем он раскрыл ладонь и опустил её несколько раз к земле – «Всем лечь и укрыться!» Четверо егерей из головного дозора рассредоточились за стволами деревьев и вжались в сугробы.
У старшего слух и зрение острые, если он подаёт сигнал, значит, что-то почуял. И правда, скоро с левой стороны натоптанного тракта послышался цокот копыт, и мимо разведки неспешно проехала пара десятков всадников. Распределившись, они внимательно осматривали обочину и лесную опушку. Так и казалось, что эти всадники в их стёганых толстых халатах и в лохматых бараньих шапках видят эти бело-серые холмики в грязных разводах на снегу, и вот-вот они развернутся резко, чтобы накинуться всей своей массой на егерей!
Но нет, сипахи проехали дальше по дороге, и совсем скоро цокот копыт исчез вдали.
– Вашбродь, не акынджи (лёгкая иррегулярная конница) это были, а пара десятков сипахов по этому тракту дозором шли, – докладывал Лужин. – Эти, конечно, вовсе даже не беслы, но по их настрою видно было, что уж больно хорошо они накручены своим начальством. С антиресом они подступы к дороге оглядывали, внимательно эдак.
– Так, значит, просто так мы тут уже не проскочим, – чесал голову Егоров. – И дорогу эту проклятую ну никак ведь уже стороной не минуешь, в любом случае её пересекать нам где-нибудь придётся. Похоже, это тот самый тракт, который из Парачина на Видин идёт, а уже дальше через Дунайскую переправу в Валахию. Ладно, сделаем всё, что только можно, лишь бы следов нам поменьше оставить, а там уж как Бог даст. Встаём на днёвку здесь, отдыхаем, а затем проскакиваем через дорогу в сумерках, приглаживаем за собой след и бегом на север. В любом случае часов десять у нас в запасе точно будет. Османы-то ночью воевать не любят. Навряд ли они до утра дозором по этой дороге пройдут.

Глава 11. Последний рывок

От Заечар, который сейчас команда обходила с востока, и до Придунайского Брегова было всего-то около ста вёрст. Менее трети всего пути оставалось пройти до места встречи с ожидающими их в устье судами. Но эти вёрсты были, похоже, самыми трудными. Предгорья в этих местах сильно сглаживались, и здесь появлялось много открытых степных участков и огромных полян, где была возможность прохода для конницы.
– Затирайте шибче след, – наставлял заслонный десяток Тимофей. – Глядишь, и не разглядит его турка, когда проезжать мимо будет. – Эх, снежка бы немного с небес, чтобы припорошить здесь всё до утра!
Но снега не было, и приходилось только лишь уповать на невнимательность турецкого дозора. След в след перебегали егеря через открытое место, а затем уходили в лес напротив. А за последними шла та самая заслонная группа, которая волоком прометала вязанками лапника эту хорошо натоптанную десятками людей тропу.
– Ну всё, а теперь ходу! – и отряд понёсся вперёд. Как ни спешили, но за последнюю ночь удалось пройти не более пятнадцати вёрст.
– Отряд, привал четыре часа! Пятёрка Тимофея караулит первая, потом её меняют люди Живана!
Костры даже не раскладывали. Пожевали всухомятку из дорожного пайка и все тут же завалились спать. Время отдыха пролетело незаметно, Алексею казалось, что он вот только закрыл глаза, а его уже будил Милорадович:
– Господин подпоручик, Алексей Петрович, время, в путь пора, прикажете будить команду?
Лёшка скинул с себя плотный полог. Ноги были такими тяжёлыми, словно на них сейчас были надеты не укороченные сапожки, а солдатские «кирзачи» из 20-го века, да ещё и облепленные хорошо глиной.
– Поднимайте людей, Живан, кипятка вы, надеюсь, успели нагреть?
– Так точно, – ответил серб, – все десять котелков, перед самой побудкой, всё, как и было вами приказано, Ваше благородие.
– Ну и отлично! – кивнул Лёшка. – Тогда полчаса на обед и на оправку, а потом опять бегом вперёд.
Над местом привала парило. Егеря разводили в котелках быстрый походный кулеш, в обжаренную ячменную муку ими вливался крутой кипяток, затем туда стругалось тонкими пластами вяленое мясо, кидались шарики топлёного коровьего масла, и добавлялось ещё немного жира. Для вкуса туда же подсыпали щепотку специй да соли, и вот, всего-то через какие-то десять минут это быстро сготовленное варево уплеталось всеми за обе щёки. Быстро, вкусно и очень питательно!
Егоров оглядел егерей. Было заметно, что его солдаты устали. Не слышно было их смеха, традиционных шуток или беззлобных подначек, всё сейчас делалась быстро, с максимальной экономией времени и сил. Особенно сейчас доставалось Василию с Саввой, именно на их плечах выносились два оставшихся осколочных фугаса.
Как ни жалко было всех, но нужно было двигаться вперёд. Если дозоры сипахов обнаружили всё-таки их след, то совсем скоро, пожалуй, что уже до ночи, они сами об этом узнают.
– Команда, закончили обед, пять минут на оправку и выдвигаемся, – отдал команду Алексей. – Головные, вам уже можно уходить вперёд!
Одна, вторая, третья верста бега пройдена по холмистой лесной местности. Неужели они всё-таки проскочили незамеченными?
– Вашбродь, капрал велел вам доложиться, что позади, в отдалении фигурки конных мелькнули, – запыхавшись, частил Тарас. – Там как раз перелесок редкий был, вот они-то и проскакали его, а мы их увидели.
– Ну вот, значит, все-таки не проскочили, – выдохнул Лёшка. – Передай Живану, пусть он там позади сломя голову в бой не лезет, а быстрее оттягивается к нашей основной группе. А тут уже мы их все вместе встретим.
Засаду устраивали в спешке, времени на хорошую подготовку сейчас просто не было, да и место было неудобное, егеря залегли подковой около своего основного следа, приготовив ружья к бою.
Первыми на поляну выскочили братья Николичи. Лазар и Велько пробежали её с ускорением и упали в снег уже возле цепочки егерей. А вот показались, наконец, и Никита с Тарасом. Последним бежал уже сам капрал Милорадович. На открытое место за их спинами выскочило сразу пять всадников, ещё около дюжины мелькало среди стволов деревьев напротив.
Турки издали воинственные гортанные звуки и пришпорили своих коней. Всего-то шагах в пятидесяти от них уже были те беглецы в своей серо-грязной одежде, по следам которых они двигались уже несколько последних часов. Догнать их и порубить!
Из-за стволов деревьев напротив треснул один, второй ружейный выстрел, а затем уже раскатисто грохнул целый залп. Первую верховую пятёрку сбило на землю всю. Выскакивающие на поляну сипахи из своих полутора десятков потеряли более половины, и теперь их остатки неслись сломя голову обратно по своим же следам.
– Тьфу ты, – сплюнул Озеров, – теперь-то уже о нас все собаки в окрестностях будут знать. – Эх, всего лишь вёрст семьдесят ведь, наверное, осталось до Дуная.
– Никак по-другому нельзя было с этой погоней, Мишель, – словно оправдывался Егоров. – У нас просто времени не было их там охватить, они ведь уже на плечах у моего заслона висели, ещё бы чуть-чуть и посекли бы всех ребят. А теперь только ходу!
Остальные двое суток команда неслась со всей возможной скоростью. По два часа, сократили время больших привалов, из пищи теперь всех выручал только лишь талкан да орехи. Команда непрерывно двигалась и днём, и ночью, Егорову было уже теперь не до маскировки. Главным было проскочить эти семьдесят последних вёрст и выйти к ожидающим их галиотам. Третьего марта с ночи резко потеплело, а потом пошёл мелкий затяжной дождь. Брегово открылось в сером утреннем свете с левой стороны.
– Командир, там конница, разворачивается в нашу сторону, – доложился старший левого бокового дозора Трифон. – От сельской околицы сотни две на нас выходят.
– Братцы, нам нужен хороший рывок, в версте к северу длинный овраг начинается, там уже проще отбиться будет, бего-ом! – крикнул Лёшка, задавая для всех темп.
Лошадям сипахов было тоже непросто скакать по этой раскисшей хляби из снега и грязи. Дозорный десяток сходу влетел во вспучивший от талого снега ручей, и несколько лошадей даже пришлось из него с натугой вытягивать. Предстояло сделать приличный крюк, и всё это замедлило выход конницы на линию атаки. Наконец командир османского отряда увидел перед собой на небольшой возвышенности серые тени.
– Это русские, их уже три недели все ищут! Они посмели вступить на землю султана. Рубите их, правоверные! Алга!
– Курт! Готовьте фугас в ста шагах! Егеря! Штыки одеть! Первая шеренга штуцерных с колена, вторая фузейная стоя! То-овсь!
Раскисшее поле гасило скорость движения кавалерии, а изгиб оврага стеснял движение коней и заставлял их сбиваться в плотный порядок. Нырни сейчас команда егерей в этот овраг за спиной, и её там на выбор попросту расстреляют сверху все эти сотни всадников из своих карабинов и пистолей. Нужно было во что бы то ни стало сбить этот наступательный порыв противника, заставить его откатиться назад, а затем уже уходить и самим дальше.
– Штуцерные, прицел четыре сотни шагов, фузейные двести пятьдесят. Внимание! Штуцерные огонь! – И пятнадцать винтовок грохнули первым залпом. Вдали слетело с коней несколько фигурок.
– Заряжай! – Штуцерники сноровисто забивали свои «быстрые заряды» в стволы.
– Фузейные огонь! – Двадцать шесть гладких стволов выплюнули навстречу врагу свои пули. Не менее дюжины сипахов выбил этот второй залп, но турки, не обращая внимания на потери, продолжали нестись вперёд.
Штуцера заряжались чуть медленнее, и к рубежу в сто пятьдесят метров они были готовы к стрельбе одновременно с фузеями.
– Всем огонь! – и четыре десятка стволов залпом ударили по плотному строю конницы.
Курт, как и в том случае под Княжевицем, бежал сломя голову к основной команде. Фитиль был выставлен на пятнадцать секунд, ну же! Бабаах! – громыхнул взрывом осколочный фугас. Вжиу! – взвизгнули осколки над головой. Щёлк, – один ударил по прикладу штуцера. В спину кольнуло острым, и по ней что-то потекло, но егерь несся вперёд, не снижая своей скорости. Скорее добраться до ощетинившегося штыками строя и укрыться за ним!
Взрыв фугаса окутал подступы облаком порохового дыма. Заряд сработал ближе к голове строя, более двух десятков всадников и коней было выбито сейчас этим взрывом. Но самое главное, он внёс сумятицу в атакующий порыв турок. Задняя их половина в ужасе смотрела, как в кровавой мешанине на земле бьются кони и люди. Им уже не хотелось крови русских, убраться бы прочь и не лезть сломя голову вперёд! Но около трёх-четырёх десятков всё-таки вырвались из облака дыма и теперь накатывали на егерей.
Перезарядить ружья или приготовить гренады времени не было, оставалась одна надежда на пистолеты и на штыки. Бах! Бах! Бах! – зачастили вразнобой хлопки пистолей. Лешка, стоя на коленях в первой шеренге, прицелился и выжал спусковой крючок, сбив первого подскакивающего к нему всадника. А теперь штык! Он чуть приподнялся и вытянул вперёд штуцер с кинжалообразным клинком на конце.
Сбить, втоптать и разом посечь саблями эту шеренгу пехоты сипахам не удалось, слишком маленькие силы прорвались сейчас к ней, да и порыв был у них уже не тот. И, теряя людей от пистолетных пуль, всадники метались перед штыковой стенкой.
– Алга-а! – заорал полусотник и в бешеном отчаянии бросил коня вперёд. Трое его воинов кинулись вслед за своим командиром.
– На! – Тарас вогнал штык в шею коня и присел. Клинок сипаха свистнул над головой и просёк его шапку. Буквально в пяди от головы прошла его острая сталь.
– На! – и свой штык в заваливающего набок всадника вогнал Никита. Выскочивший вперёд турок с криком рубанул егеря по голове и сам свалился, пробитый пистолетной пулей.
Вся эта сшибка заняла считанные секунды, и волна сипахов отхлынула от строя.
– Дозарядиться! – рявкнул Лёшка, и сам протолкнул пулю шомполом в ствол штуцера. – В атаку!
Две шеренги русских в серых, грязных, рваных балахонах шли вперёд с ружьями наперевес. «Эх! Барабана не хватает, – мелькнула какая-то отчаянная мысль в голове. – Сейчас бы самое оно было!»
– Ать! Ать! Ать-два, левой! Ать! Ать! Ать-два, левой! Шире шаг, егеря, сейчас турку штыком рвать будем! Веселей глядеть! – крикнул Лёшка.
Солдаты шли вперёд со злым и весёлым оскалом на закопчённых лицах. Только сверкали их зубы и кончики остро наточенных штыков.
Турецкому командиру нужно было время, чтобы собрать свои потрёпанные сотни, воодушевить их и снова бросить в атаку, но русские этого времени ему не дали, немыслимо, но они сами шли в атаку на конницу!
– Шеренги стой! Первая с колена, вторая стоя! То-овьсь! Первая огонь! Вторая огонь!
Два залпа пехоты окутали их строй облаком дыма, одна из пуль попала в голову турецкому командиру и свалила знаменосца с бунчуком.
– Заряжай! Товсь! Первая шеренга огонь! Вторая огонь! – и опять грохнул залп в мечущихся по полю всадников. – В атаку! Ура! – растянутыми цепочками со штыками наперевес и с громким криком русские побежали в атаку.
Конница турок, бросив на поле своих убитых, раненых и походный бунчук, неслась в сторону Брегова. Теперь уже можно было нырять в овраг и, используя эту переплетённую естественными препятствиями местность, делать рывок к устью.
На том рубеже, где шеренги приняли на свои штыки сипахов, подобрали троих. Погиб Никита, и были ранены Карпыч с Велько. Сабля турка, принятая на штык, скользнула с него и глубоко взрезала руку старого солдата. У Велько была просечена шапка и срезана кожа с головы. Парню сильно повезло, как видно, удар этот делала уже ослабевшая, если даже и не мёртвая рука, и клинок, двигаясь по инерции, больше оглушил парня, чем ранил. Но крови всё равно было много. Раненых перевязали и, захватив Никиту, команда спустилась в овраг. Три версты бежали по нему рядом с текущим по самому низу ручьём. Он затем впал в Тимок, и остальной путь егеря бежали уже вдоль его берега.
– Впереди Балей! – доложился командир головного дозора. – Вашбродь, там возле домов турки суетятся, и конные, и пешие, много всех!
«Ну вот и всё, – в отчаянье подумал Егоров. – Всего-то ведь версты четыре осталось до места встречи с Кунгурцевым. И вот на тебе, этот путь для них закрыт. Теперь это уже форменная западня. С левой стороны река. Сзади с подкреплением совсем скоро подойдут озлобленные сипахи. Впереди, похоже, отряд из болгарского Куделина или из Видина занял село, а они тут посерёдке, как между молотом и наковальней».
Лёшка вглядывался через свою оптику в недалёкие строения. Похоже, что егерей здесь ещё пока не ждали. Вряд ли весть о бое с конницей сюда уже дошла, в противном случае в сторону берега выставили бы вот эту пушечку, да и суета была бы боевой, а не такой вот, как сейчас. Кто-то из турок в это время отдирал доски с сараев, растаскивал на брёвна какое-то строение и рубил потом всё это на дрова. Кто-то уже успел разжечь костёр и, поставив на него медный казан, что-то в нём монотонно помешивал. А вот перед представительным османом в стёганом халате и в белом тюрбане на голове порют, похоже, кого-то из местных. Скорее всего, для профилактики. Была бы какая провинность, срубили бы ему просто-напросто голову.
Так, вот по улице группа солдат пинками гонит стадо овец. Это, похоже, будущий ужин для славных воинов султана. Ну что же, всё как обычно, османы разбивают лагерь и готовятся хорошо поужинать. Будем им желать приятного аппетита!
– Внимание все! – Лёшка построил команду в низине и ставил ей задачу. – Братцы, мы идём на прорыв. Выложите из вещевых мешков всё, кроме боевого припаса, бросайте лишнее, пологи и всю запасную одежду оставьте здесь. Выкладывайте на месте весь провиант, разве что кроме сухарей. Сможем пробиться, так флотские нас у себя накормят, ну а коли уж не получится, так это всё равно нам уже будет не нужно. Главное нам, чтобы три мешка с ценными бумагами попали к командованию, что, зря мы их три сотни вёрст сюда на своём горбу пёрли? Поэтому тройку Ермолая, Василия и Ваню Кудряша, что будут нести их и наших раненых, мы прикрываем всемерно. Вперёд выпускаем полтора десятка самых лучших пластунов, я их сам поведу. Там возле берега всё ивняком хорошо поросло, вот через него мы и поползём. Подбираемся как можно ближе и закидываем всё гренадами. Сколько их у кого ещё в запасе осталось, все отдавайте передовым пластунам. Как только первый выстрел или взрыв случится, вся остальная команда, не мешкая, уходит вдоль берега бегом. Позади всех пятёрка Тимофея – это Тарас, Савва, Леонид и Осип. Ставьте, братцы, наш последний фугас на большое замедление и бегом тоже за нами. Четыре эти версты идём на пределе всех сил, нам уже недалеко осталось. Ну что, братцы, готовность три минуты!
Вскоре дно низины покрылось свёртками полотна, холщовыми мешочками с провиантом и с запасной одеждой. Шестнадцать фигур выбрались наверх и, вжимаясь в мокрый и грязный снег, поползли к околице села. Лёшка полз рядом с Лужиным, вот егерь остановился и поправил на штуцере защитную обмотку. Заботится о замке Фёдор, чтобы в нём заряд влагой не забило.
Теперь подпоручик был впереди всех, шагов тридцать оставалось ему уже до первого костра с сидящими возле него турками. Ещё через шагов двадцать после него будет первое строение, похожее на какой-то сарай. Чуть дальше и после него он видел в свою трубу небольшую пушку. Можно было бы попробовать и до неё добраться.
У ближайшего костра что-то весело загомонили и вытолкнули в сторону реки какого-то худого солдатика в чёрной мятой феске-колпаке. Тот что-то обиженно крикнул своим товарищам, схватил кожаное ведро и, бормоча под нос ругательства, пошёл прямо в сторону Лёшки. Ну, вот этого ещё не хватало! Рано, слишком рано, секунд бы десять ещё и все пластуны были бы уже рядом. Рука сама нащупала на перевязи швырковый нож. Хэк! Он резко выдохнул и метнул его навстречу турку.
– Всё, поехали! – Солдат захрипел, выпустил ведро из рук и медленно завалился вбок. Лёшка, вскочив, нёсся в полусогнутом положении вперёд, туда, к костру, где, так и не почувствовав опасность, раздавались весёлые крики. За ним почти одновременно вылетели из кустов все пятнадцать пластунов, но командир был от них в приличном отрыве.
– Hey, bu kim! Ne! (Эй, кто это! Что такое! – тур.) – Два турка вскочили с места и глядели с выпученными глазами, как грязные мокрые фигуры, словно бы из ниоткуда вынеслись от береговых кустов ивняка в их сторону. Остальные так и застыли на секунду на месте.
Бах! Бах! – первые два выстрела из пистолей свалили одного, а затем и второго вскакивающего с места османа. Лёшка сдёрнул штуцер с плеча и с разворота на бегу влупил прикладом третьего.
– Русские! Спасайтесь, кто может! Бегите, их много! – заорал он на турецком и выстрелил в выбежавшего с ружьём из-за строения пехотинца.
Рядом уже были его егеря, разряжающие своё оружие в османов.
Алексей выхватил обе гренады и поджёг их фитиля от костра. Ловите! – и один за другим чугунные мячики вылетели за угол ближайшего строения.
Пока вокруг царила паника, нужно было этим пользоваться.
– Фёдор! Там пушка рядом стоит, бери троих и за мной!
Возле небольшого орудия суетились три капыкулу из расчёта, их чёрную одежду спутать с другой было невозможно. Подпоручик уклонился от удара банника и сам как дубиной влупил прикладом по шапке. Хрусть! – череп артиллериста треснул, и он завалился возле зарядного ящика.
– Разворачивай!
Втроём сдвинув станину орудия, повернули его жерло в сторону разбегавшихся турок. Это сейчас они орущая в панике толпа, но пройдёт несколько минут, найдётся среди них лидер, который сможет её погасить, и тогда это уже будет пара сотен обозлённой пехоты. Фитиль разожжён, Лёшка прицелился по стволу в сторону дома, около которого уже группировалась пара десятков османов, и поднёс огонь к запальному шнуру.
Бах! Пушка отпрыгнула в откате назад, а небольшой чугунный шар влупил в эту толпу, дробя людские кости.
– Хорошо! Давай два мешочка из ящика, – крикнул он Бориске и, надрезав их своим кинжалом, засунул заряды в ствол.
– Приминай! – Фёдор продвинул пороховой заряд банником до упора.
– Ещё ядро туда же! – И вот новое ядро загнано к заряду. – Всё, запальный шнур в запальном отверстии. Поджигаю! Все в стороны!
Бах! Ещё одно ядро вбило в землю перед турком, и оно, отрикошетив, сбило его с ног, а потом пошло, подпрыгивая, крушить всех, кто только попался навстречу.
Алексей оглянулся – по берегу бежал остальной отряд. На себе несли своего убитого и раненых, замыкая колонну, бежала пятёрка Тимофея.
– Игнат, ищи картечный картуз, любая картечь подойдёт, тут расстояние маленькое! Совсем скоро уже эти очухаются!
Из зарядного ящика вытащили два картечных скатанных из верёвок картуза дальнего боя и один в войлочном кожухе для ближнего. И то хлеб!
– Братцы, заряжаем вначале ту, что в верёвках, а под конец в войлоке закладывайте, потом запихивайте остатки пороха в ствол и убегайте, я фитиль подожгу и тоже за вами!
Ба-ах! Грохнул пушечный выстрел, и верёвочный картуз, вылетая из жерла орудия, развернулся, осыпая своей дальней картечью людей и строения.
Бах! И второй заряд с истошным визгом ударил дальней россыпью тяжёлых мушкетных пуль по окрестностям.
А теперь «ближней» картечью всё здесь подметём! И рой дробин унёсся на сотни метров, выбивая всё живое перед стволом.
Всё! Десять мешков пороха в стволе, длинный запальный шнур торчит в отверстии и возле пушки ещё лежит три бочонка с порохом.
– Уходим, ребята! – Лёшка поджёг запальный шнур и кинулся вслед за егерями. Теперь быстрее ходу! Скоро тут рванёт!
Пластуны догнали группу прикрытия. Тимофей подбежал к Лешке, и оба они невольно присели. Сзади хорошо рвануло, и ударная волна мощно толкнула егерей.
– Вашбродь, через сколько шагов наш фугас выставлять, сразу али ещё пробежим немного?
Подпоручик оглянулся – шагах в трёхстах позади что-то чадно горело и были видны мечущиеся фигурки. Но чуть выше, уже ближе к центру села сбивался у бунчука конный отряд в пару десятков всадников. Пройдёт ещё пара минут, и возле него будет сотня, а ещё через пять уже три сотни, и тогда они бросятся за ними в погоню.
– Тимоха! Отбежите на версту и делайте закладку. Ставьте на пару минут шнур, поджигайте и бегите вслед за остальными!
Пластуны догоняли вдоль русла реки основную команду, а за ними вслед бежала группа прикрытия. С ближайшего холма сзади скатилась передовая конная полусотня. Турки на ходу стреляли из своих карабинов, две пули разом попали в Тараса, а потом перебило ногу Осипу.
– Бегите! Бегите! Да вы не унесёте уже нас! – кричали егеря. – Всех только погубим, мы тут с фугасом вас прикроем, братцы, бегите уже! Отомстите потом за нас!
– Бего-ом, я приказываю, бего-ом! – Тимофей с силой толкнул Савву с Лёнькой. – Прощайте, братцы, простите Бога ради за всё!
На глазах у всей команды на двоих егерей, копошащихся у фугаса, накатывала передовая османская полусотня. Грохнул мощный взрыв, и то место заволокло густым дымом, а когда он развеялся, вокруг лежала груда посечённых осколками тел. Остатки от выбитой полусотни разбегались в разные стороны. Фугас сработал в самой гуще отряда и буквально разорвал его половину.
Две версты, всего какие-то две версты оставалось до устья реки, но достигнуть его уже было задачей невыполнимой. Три сотни конницы вынеслись на ближайший холм и теперь разворачивались для своего последнего сокрушительного удара, и остановить их было уже теперь нечем.
– Всем перезарядиться! – отдал команду Егоров. – Будем принимать бой на этом берегу. Раненых в центр! То-овсь!
Егеря застыли на месте, тщательно выбирая прицел. А навстречу им от холма шла конная лава.
Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! – раздались от реки пушечные выстрелы. И дальняя картечь с визгом ударила по замедлившей свой бег кавалерии. Распустив паруса, вверх по течению величественно выходили из-за поворота два галиота. Орудийные порты их были открыты, а из жерл выставленных орудий вылетали длинные языки пламени.
– Наши! Наши! Вашбродь! Наши на помощь пришли! Флотские из всех орудий бьют с реки, – кричал в восторге Цыган!
– Ура русским морякам! – крикнул Лёшка.
– Ура! Ура! Ура-а-а! – кричали грязные, мокрые, исхудавшие егеря, потрясая своими ружьями с надетыми на них штыками. По скинутым мосткам на берег вынеслась сотня абордажной команды и закрыла собой пехоту. А орудия галиотов всё били и били навесом поверх голов, по отходящей за холм в спешке турецкой кавалерии.
– Бегом все на борт! Лёшка, Мишель, вам что, теперь особое приглашение от меня нужно, жабы вы сухопутные, ящерицы грязные! А ну все на «Дунаевец» быстро, или я вас всех тут оставлю! – орал в рупор лейтенант Кунгурцев.
– Братцы, всем на судно! Всё, наш пеший поход закончен! – устало выдохнул Лёшка. – Мы идём домой!

– Да мы уже неделю как сюда пришли, – рассказывал офицерам флотский лейтенант. – Стояли себе тихонько за ближайшим островом, ждали вас. А тут вдали, что-то бухнуло так хорошо, а потом ещё и ещё раз. Ну, думаю, раз из пушек бьют, значит, на берегу кто-то безобразие устроил. А кто это ещё здесь может устраивать, окромя Егорова? Только его егерей это рук дело! Ну вот мы с якоря снялись и в устье этой речки с Дуная-то и зашли, удачно, что ещё и ветерок попутный нам был. На парусах ничего, ходко так шли. А тут неподалеку за поворотом уже бахнуло, ну мы и поняли, что к вам приближаемся. Орудия в порты выкатили, дальнюю картечь зарядили, ждём. И вот картина, целая орда злых османов на конях хочет затоптать кучку худенькой и грязненькой пехоты. Свои же, жалко, хоть и не флотские, ну мы и давай с реки османам мозги на место вставлять.
– Мишка, золото ты моё! Дай я тебя обниму! – Лёшка стиснул лейтенанта в своих объятиях. – Ты же нас сегодня всех спас. Если бы не ты… – и он, заморгав, отвернулся.
– Спасибо, тёзка! Должник я твой, – обнял флотского Озеров. – Как же это ты решился сегодня в такой узкий фарватер войти? Ведь сам же давеча говорил: «Ни за что не пойду я по этому маловодному Тимку. На мель там свои суда посажу».
– Тихо, тихо, раздавите же меня, ну или скорее испачкаете вон своей грязной рваниной, – отмахнулся Кунгурцев. – «Фарватер», «суда на мель посажу»! О как! Узнаю квартирмейстерскую разведку, и слова-то какие правильные вспомнили. Да ждать мне просто вас надоело! Думал, побыстрее вывезти уже, что ли, этих сухопутных, да и к себе на докование идти! – всё отшучивался лейтенант. – Вы же домой не больно-то вон торопились, вам бы всё с турками повоевать да по горам от них побегать. А если серьёзно, ну не знаю я, братцы, у меня ещё с утра какая-то маета на душе была. А тут вон и ветер так удачно сменился на попутный, да и уровень воды на Дунае заметно подрос. Весна уже, братцы, весна, половодье уже начинается, вот я и рискнул!
– Да-а, весна, – протянул Лёшка, вдыхая сырой воздух огромной реки. Уже весна. Жизнь продолжается…

Глава 12. Вернулись

Переход до Журжи занял пять суток. Можно было, конечно, и ускориться, но Кунгурцев здраво рассудил, что ежели слишком поспешишь, так народ или рыбу вот этим самым и насмешишь. Ну, или бревно али крупный ствол топляка ниже ватерлинии поймаешь. Паводок начинается, глаз да глаз сейчас в переходе нужо-он! Поэтому и шли вниз осторожно. На первой своей ночёвке со всеми воинскими почестями похоронили Никиту. Его могилка осталась за Видинской крепостью, проходя которую Кунгурцев не удержался и ударил из всех орудий по её предместьям. Отсалютовал, так сказать, туркам! Теперь ему уже можно было не маскироваться, ну вот Михаил и отрывался.
– Эх, а вот у Тараса с Осипом даже и могилки ведь не осталось, – тужили егеря. – Всё поле после того разрыва фугаса стало нашим ребяткам скудельницей.
Раненые были в сознании, Карпыч, конечно, потерял много крови, но старый солдат не сдавался и стойко принимал все предписанные ему процедуры. Помимо его и Курта с молодым Велько, были мелкие ранения и ещё у пятерых солдат, но опасения за их жизнь у Алексея не было. У всех раны тщательно обработали и перевязали. Главное, что им сейчас было нужно, так это покой и хорошее питание. Весь свой провиант у отряда остался в низинке перед прорывом, поэтому все кормились обычным флотским пайком.
Десятого марта галиоты подошли к пристани крепости Журжи. Отсюда Кунгурцев уходил вниз к Браилову на ремонт, а егеря пересаживались на лошадей. Карпыча с Велько в Бухарест должны были доставить немного позже с обозом, раны у егерей ещё пока не затянулись. В сопровождении у отряда Егорова был аж целый эскадрон из Ахтырского гусарского.
– Вы чего, Лёш, опять, что ли, какого османского полковника где-нибудь скрали? – любопытствовал Гущинский. – У нас сюда чуть ли не весь полк под это ваше сопровождение бросили. Сказали, как зеницу ока беречь нужно особых егерей.
– Ну, вы и берегите, ротмистр, – хохотнул Озеров. – Где рессорные кареты нам, шампанское, дамы опять же где?
Гусар только лишь хмыкнул и отъехал в сторону.
– Дам им подавай! Где я энтих дам-то тут найду, в этой Валахии, – ворчал он под нос. – Эхх, в Рассею бы матушку, да в какой-нибудь уездный городок на квартирование, – и пришпорил коня.
Прибыли в Бухарест к полночи. В штабе армии не спали. В его большом двухэтажном доме всюду светились окна. Бежали куда-то вестовые, сбоку у хозяйственного строения суетилась команда фельдъегерей, придерживающая свою огромную карету. А трое мастеровых, натужно покрикивая, стаскивали с её оси разбитое колесо. Дежурный комендантский плутонг стоял на постах без привычного сонного вида. Два его патруля встретились задолго до подъезда к площади.
– Сам командующий армии сюда три дня назад прибыл, – рассказывал Лёшке по секрету Гущинский. – А намедни со столицы начальства тьма понаехала, чего-то всё суетятся, бранятся между собой и даже не пьянствуют как обычно, ну если только так, понемногу. Всё чего-то заседают в штабе, видать, кого-то из высоких сиятельств ждут. А мне по секрету дружок из квартирмейстерства шепнул, – и Гущинский, снизив голос, оглянулся на едущего в отдалении Озерова, – шепнул, что, дескать, вице-президента военной коллегии Чернышева и даже самого графа Григория Григорьевича Орлова все здесь у нас ожидают. Оттого-то тут и творится такая суета и вообще всякая непомерная строгость. Даже их, бравых ахтырских гусар, несколько дней к параду готовили. Что уж говорить об обычных пехотных полках. Тех так и вообще на плацу вконец уж замордовали!
«Нда-а, интересно, – думал Лёшка. – Похоже, что здесь назревают какие-то очень важные государственные дела, раз уж такие большие птицы в Валахию слетаются».

– Ребята, разберитесь здесь в четыре шеренги. Младший сержант Дубков, вы за старшего, – скомандовал своим егерям Лёшка. – Рядовые Афанасьев и Ковалёв, со своими походными мешками за мной, остальные пока могут стоять по стойке «вольно».
Алексей с Озеровым и двумя егерями, несущими плотно набитые бумагами походные мешки, с топотом шли по коридорам главного квартирмейстерства армии. Вот и нужная им дверь. Митенька проходу не препятствовал, а смотрел расширенными глазами на грязных и оборванных егерей. Алексей замер перед дверью, выдохнул и затем решительно постучал.
– Ваше Высокородие, ваше приказание выполнено, особая команда егерей с поручиком Озеровым прошла к указанному вами на карте месту, уничтожила курьерский отряд турок и захватила особо важные документы. При отходе к Дунаю были вынуждены вступить в боевые действия с преследующим нас противником. Уничтожено порядка двух сотен турок, попутно разгромлен один гарнизон в городе Княжевац. Наши потери – четверо рядовых. Один утер-офицер и рядовой из команды имеют тяжёлое ранение, пятеро – лёгкое и сейчас находятся в строю перед главным квартирмейстерством армии! Докладывает подпоручик Егоров! – Лёшка отбросил руку от грязной рваной шапки и кивнул своим солдатам: – Передавайте мешки!
Перед бригадиром Денисовым и полковником фон Оффенбергом, осунувшиеся и такие же грязные, как и сам их командир, два егеря осторожно опустили пару пузатых походных мешков. Главный квартирмейстер и присутствующие в его кабинете штабные офицеры молча, во все глаза смотрели на вошедших.
– Поручик, тут то, о чём мы с вами когда-то говорили? – Генрих Фридрихович пристально посмотрел в глаза Озерову.
– Так точно, Ваше высокоблагородие, – устало выдохнул тот. – И даже более того, в пересылаемых копиях для Венского посла есть часть переписки с… – и он, не докончив фразу замолчал.
– Ясно, тогда об этом поговорим позже, – кивнул полковник. – Похоже, у нас теперь будет несколько бессонных ночей. – Ну что же, Иван Фёдорович, мы, наверное, поручика пока здесь задержим, а я, если вы не против, пока выйду с Егоровым к егерям.
Барон медленно обходил строй оборванных и исхудалых солдат. У многих из них полушубки и шапки были изодраны, и сквозь эти прорехи виднелось сукно зелёных мундиров. Все лица были серые от въевшейся в их кожу пороховой копоти и костровых дымов. Балканские ветра, морозы, а потом сырость и яркое весеннее солнце тоже оставили на всех свой след. Было видно, как устали все эти люди, прошедшие на своих двоих с тяжёлой поклажей более трёх сотен вёрст по заснеженным горам и лесным чащам. А ведь потом был ещё и путь обратно по весеннему бездорожью. Но их усталые глаза, тем не менее, излучали сейчас спокойствие, уверенность и какую-то внутреннюю умиротворённость. Наверное, так смотрели они сами, их отцы и деды на вспаханное и засеянное поле у родной деревни, на выкорчеванную росчищь в лесу, на срубленную и сложенную за несколько дней из брёвен избу для семьи. Они отработали, они сделали своё дело, и они теперь дома.
Полковник отошёл к середине строя и приложил к своей треуголке руку:
– Благодарю вас за службу, егеря! Спасибо вам, братцы!
– Рады стараться, Вашвысокблагородие! – рявкнул разом подобравшийся солдатский строй.
– Ведите людей на отдых, подпоручик, – обратился он затем к Лёшке. – Пусть солдаты отсыпаются и отдыхают, я распоряжусь в интендантстве, чтобы вам порцион на этот месяц в два раза увеличили. А ко мне явитесь через три дня с подробным письменным рапортом обо всём том, что произошло за эти два месяца, и со списком на поощрение всех отличившихся. Можете быть свободны!
Барон задумчиво смотрел вслед небольшой воинской колонне, уходящей с площади. Затем, как видно отбросив свои думы и вернувшись к реальности, он тяжело вздохнул и направился к парадному входу в здание. Ему и многим людям в нём предстояла теперь титаническая и многодневная работа.
Нужно было разобрать все добытые егерями бумаги по их степени важности, сделать с них копии, а затем отослать оригиналы в северную столицу с курьерами. Причём самые важные из них нужно было отправлять в самом срочном порядке. Через два дня в Санкт-Петербург отбывал Григорий Потёмкин. Ему-то и предстояло передать самой государыне и её императорскому совету архиважную переписку Блистательной Порты с Австрийскими Габсбургами.
Особенно интересным из общей почты был отдельный пакет с инструкциями для посла Османской империи в Пруссии. Из него и из тех бумаг, что предназначались для посла в Вене, можно было видеть, с какой тонкой изощрённостью шла сейчас эта тайная война сразу нескольких государств, направленная против России. Её явный и прямой противник, Османская империя, за спиной у которой стояла могущественная Франция, активно искала союза с Австрией, своим вечным соперником на Балканах. Более того, из захваченных бумаг становилось ясно, что между этими двумя странами была заключена тайная конвенция, в соответствии с которой австрийское правительство брало на себя обязательство любыми средствами, в том числе и военными, добиться возвращения Османской империи всех крепостей и территорий, захваченных русскими войсками. Турция же, в свою очередь, за услуги обещала передать австрийцам Малую Валахию и выплатить огромную субсидию в 10 миллионов пиастров золотом. Причём три миллиона, как следовало из этой переписки, были ими уже переданы в качестве задатка.
Османскому послу в Пруссии настоятельно рекомендовали проявить настойчивость и сделать всё, чтобы расстроить союз короля Фридриха с русской императрицей Екатериной. Ресурсами для этого посольство не ограничивалось, и то золото, которое ехало в каретах, предназначалось как раз для того, чтобы «смягчить» позиции некоторых важных сановников в свите прусского короля. Особенно ценным были ссылки визиря на состоявшуюся недавно встречу в Нейштадте прусского короля и австрийского императора Иосифа II с представителями от Османской империи, которые предложили им обоим стать посредниками при заключении русско-турецкого мирного договора, разумеется, на условиях Турции.
Для того чтобы ограничить влияние России в Причерноморье и на Балканах, ей предполагалось навязать мирный договор по образцу Белградского 1739 года, где она, победив в войне 1735–1739 годов, приобрела лишь небольшую территорию у Днепра. По нему ей запрещалось вовсе иметь свой военный и торговый флот на Азовском и на Чёрном морях, а вся торговля могла вестись лишь только с использованием турецких кораблей. Этот договор был победой французской тайной дипломатии. По своему существу он ликвидировал все военные завоевания России и лишал её выхода к Чёрному морю. И по этому же пути и сейчас предполагалась пустить теперь уже «екатерининскую» Россию.
– Ну-ну, – усмехнулся полковник, перечитывая очередную копию донесения военного министра Габсбургов, перехваченную турками, – «полная дислокация военных сил из Нидерландов к границе с Валахией ранее лета 1773 года никак не представляется возможной». Предлагается ограничиться перемещением нескольких полков от Вены к Дунаю с демонстрацией военной угрозы правому флангу русской армии Румянцева.
– Как всегда, интриги, интриги и много золота! Надеюсь, в высоких кабинетах Санкт-Петербурга не глупые люди сидят, и они всё же сумеют распутать все эти клубки, чтобы не обесценить кровь русского солдата, – и барон переложил копию в толстый пакет с пометкой «Срочно!».

Глава 13. «Пряники»

Егеря отсыпались и отъедались за все эти последние трудные месяцы. Никто их особо не беспокоил. В овраге возле учебного полигона ими ещё летом была сложена из чистых буковых брёвен, а затем частично врыта в землю аккуратная банька. Крышу она имела тесовую, низкую, с земляной насыпкой на чердаке, а дощатый её пол был в больших щелях для стока воды и с набросанным поверх него сеном для духмяности. Прямо под крышей у неё было небольшое оконце для света и для выгонки дыма. Швы между брёвен солдаты тщательно законопатили мхом, а внутри сложили из крупных камней голышей огромный очаг. Трубы и, соответственно, выхода дыма наружу он не имел. Так что топилась эта банька по-чёрному, очень быстро разогреваясь и долго удерживая внутри себя тепло. И вот теперь егеря десятками по очереди ныряли в её жаркую парную темноту. Мылились все тут же на лавках внизу, где было чуть прохладнее. Парились на сбитых из «незанозистой» доски полка х вениками, запаренными тут же в шайках. Для солдат, вымотанных тяжёлым физическим трудом, баня с «охаживанием» себя разогретым веником была одновременно и наслаждением, и жизненной необходимостью. Она глубоко очищала кожу, выгоняла с обильным потом из пор соли, облегчала боли в натруженных мышцах и суставах, смягчала дыхание. Тут же сверху, на жердях, прожаривали и одёжу, не давая расплодиться в ней платяным вшам.
– Эх, кваску бы ещё сюда! – мечтательно щурился Макарыч, сидя в предбаннике и прихлёбывая из своей глиняной кружки травяной взвар. – Домом пахнет, так и кажется, что тятя сейчас крикнет: «А ну-ка, Ванька, поддай парку, чаво это ты на скамье снизу притулился?» Засмеётся и прибавит ещё: «Баня без пару – что щи без навару!»
– Да-а, баня она такая! – поддержал пожилого унтера Тимоха. – Бывалочи тоже у себя так намашешься-то энтой косой на сенокосе, что даже и руки-то выпрямить бывает невозможно. Так и ломит, так и ломит их, када разогнуть вдруг всхочешь. Вот тут-то ужо только та баня и есть лекарь! Отпаришься в ней как следует, и всё-ё, и уже далее жить мо-ожно.
– Ага-а, – протянул Федька, расчёсывая своей пятернёй заросшую густым чёрным волосом грудь, – а потом-то как отлежишься порядком, отопреешься да обсохнешь на сеннике, глядишь в щель, а к ночи-то уже и девки в не такую жаркую парную идуть. Ох, и хороши те девки после бани-то, ммм, – аж промурлыкал, зажмуривая глаза, Цыган.
– Кто о чём, а этому всё лишь бы о своём антиресе балякать, – проворчал Макарыч. – Вот не доведёт тебя до добра это твоё блудодейство, Федька! Вот ведь не зря тебя Ляксей Петрович к ногтю-то прижал, ох и не зря! Одно только плохо, что и все робята через тебя неудобства и наказание принимали. Смотри у меня, Федька, чтобы без дури теперяча всё было!
– Да что ты, дядь Вань, ну что я, дурной, что ли, совсем! – встрепенулся Цыган. – Да всё я понял, чай, уж не парубок давно. Мне давеча вон командир сам сказал: «Ты учи грамоту, Фёдор, и будет тебе капральство. Отменно ты себя со своим головным дозором показал во всех последних делах». Я, может, и правда, сейчас на повышение пойду, галун себе на обшлаг нашью, а потом, глядишь, и три, как вот ты, выслужу. А чё нет-то? Всё равно ведь до скончания века мне эту солдатскую лямку тянуть. А так, глядишь, в какое-никакое, а в унтерское начальство, Бог даст, и смогу выбиться. Да у меня и так вон пятёрка крепко сбитая, ребята в огонь и в воду за мной пойдут.
– Давай, давай, – улыбнулся Гусев. – Подпоручик говорил, что скоро команду нашу начнут сильно расширять, и ему для новых, набранных в полках рядовых много хороших унтеров потребуются. Вот ты и получишь для начала своё капральство. Будешь опосля весь правильный такой, спуску и послабление лентяям и ёрникам вообще не дашь. Потом уж заважничаешь вконец и станешь всех уму-разуму поучать. В карьере это, брат, так, затянет она человека, а потом уже и меняет его самого. Глядь, а того уж через год и вовсе не узнать. Только бы вот не возгордился, ты Федька, на жёрдочку бы, как соседский кочет, не взлетел важничая.
– У нас не возгордится поди, – усмехнулся Тимофей. – Мы ему быстро те крылья-то подрежем, кукарекать не сможет! – и он со смехом толкнул плечом Цыгана. Тот саданул в ответ локтём. Назревала потешная борьба.
– А ну-ка быстро в баню, шалопаи, остыли уже, гляжу! Вон и шалить ужо начали, – прикрикнул Макарыч, грозя егерям кулаком. – Бегом все на полок, скоро уж десяток Потапа сюды пожалует, а вы ещё даже не помылись, мочалой как следует не тёрлись балаболы!

«…- Особенно хочу отметить умелое руководство своими боевыми группами всего унтер-офицерского состава команды и ещё рядового Лужина, который постоянно на выходе командовал головным дозором и вёл себя исключительно храбро и примерно во всех случаях.
Покорнейше прошу Вас о поощрении всего личного состава вверенного мне воинского подразделения.
Командир особой отдельной команды при главном квартирмейстерстве Первой дунайской императорской армии, подпись, подпоручик Егоров А.Г. Число, месяц, год».
Ну, вроде бы всё. Двухдневный его труд был, наконец-то, закончен. Первое подробное донесение, описывающее в деталях весь этот последний выход на Балканы, было Егоровым составлено ещё до обеда. Теперь же Алексей подготовил отдельный рапорт на поощрение для всей своей команды. Пока горячо было всё это дело, можно было ждать милости от начальства, потом пройдёт какое-то время и всё как обычно забудется. А дело-то действительно было неординарное. Завтра, как и предписывал ему господин барон, он сможет отправиться в штаб армии и предстать перед своим куратором с подробным докладом. До этого господина полковника велено было не тревожить. Всё квартирмейстерство сейчас жило по воистину бешеному графику, «переваривая» в своих кабинетах всё то, что принесли им с дальнего выхода егеря.
Первая курьерская карета с генерал-майором Потёмкиным Г.А. и фельдъегерями в сопровождении большого конного отряда выскочила в северном направлении ещё вчера вечером. И вот новая команда фельдъегерей готовила к выходу уже следующую. Такая поспешность во всём этом деле сама говорила за себя. Перебранные, систематизированные и изученные документы убывали в срочном порядке в военную коллегию. Самые же «сливки» уже ушли в столицу с Григорием Александровичем. Ему, отмеченному в своё время самой императрицей Екатериной II, хотелось доставить их ко дворцу лично…

Полковник выглядел, мягко говоря, не очень, таким его Алексей видел впервые. Красные от недосыпа глаза, помятый мундир и даже щетинка на всегда гладковыбритом лице. Похоже, досталось за эти три дня его высокоблагородию изрядно!
– Тише, Алексей, – поморщился он, прервав уставной доклад подпоручика. – У меня и так голова как чугунок, а тут ещё ты орёшь, как оглашенный. Присаживайся, будь любезен, – и он кивнул на один из стульев, стоящих возле большого стола, заваленного сплошь бумагами. – Давай уже, что ты мне там принёс?
Лёшка протянул стопку исписанной бумаги и присел на предложенное ему место.
– Угу, угу, хм, – хмыкал по мере прочтения барон. Наконец он поднял глаза на Алексея. – В общих чертах я всё это уже, конечно же, и так знаю. Поручик Озеров свой доклад по всему делу успел представить, но у него всё там больше по своей части расписано. Тут же у тебя раскрыта боевая сущность всего этого выхода. Что я могу сказать, подпоручик, твои егеря действовали доблестно и умело. Все надежды, возложенные на них и озвученные тебе лично при особой встрече, той, перед вашим выходом, они полностью оправдали. По вашему делу с половником Думашевым все обвинения с тебя и с твоих солдат уже сняты. В Выборгском полку, пока вы там по горам бегали и турок отстреливали, прошла большая ревизорская проверка. Сам старший фискал из военной коллегии здесь «совершенно случайно» и как бы это правильнее сказать – на удивление удачно оказался, – и барон иронично хмыкнул. – Ну так вот, при его проверке выяснилось очень много неприятных для господина полковника моментов. Здесь и денежные удержания, и незаконные вычеты с солдат. Подделанные векселя-обязательства о закупке провианта у местного населения и приписки «мёртвых душ» по числу служащих, якобы имеющихся в полку, хотя они уже давно и выбыли по смерти или же по увечью. В общем, господин Думашев пока отстранён от командования и, взяв отпуск по болезни, укатил в своё имение.
– Спасибо, Ваше высокоблагородие, – Лёшка с благодарностью посмотрел на своего куратора и покровителя. – Если бы не ваше заступничество…
– Полноте, Алексей, – прервал его фон Оффенберг. – Мы оба в долгу друг перед другом, давайте же не будем отнимать такое драгоценное время на изъявление своих чувств. У меня крайне мало свободного времени, и ты, кстати, сам в первую руку к этому причастен, – и усмехнувшись, он кивнул на стол, заваленный документами.
– Теперь по рапорту. Твоих егерей однозначно будем всех награждать, будут им премиальные, а кому-то и производство в чины. Это то, что касается уровня армии, здесь всё решается быстро и никаких трудностей, полагаю, не вызовет. По тебе представление на производство в следующий чин и на премирование ушло вместе с генерал-майором Потёмкиным. Зная характер Григория Александровича, думаю, что можно не сомневаться в благоприятном исходе дела. Но это не всё, Алексей, – полковник откинулся на стул и посмотрел с ироничной улыбкой в глаза Егорову. – Помнится мне, один не в меру прыткий новоиспечённый подпоручик как-то пенял полковнику, что, дескать, героя из его солдат положенными ему наградами обошли и тем самым его подвиг штабные крысы обесценили. Было такое?
Лёшка опустил глаза, он прекрасно помнил тот случай с «опальным» барабанщиком Гусевым, случившийся после взятия Перекопа. – Прошу вас меня покорнейше извинить, Ваше высокоблагородие, я понимаю, что в его случае это…
– Тише, тише, не учитесь так быстро плохому, голубчик, не перебивайте своё начальство, – ёрничал барон. – По вашему геройскому барабанщику у меня отдельный разговор с Григорием Александровичем был. Коли ему получится убедить высоких людей снять опалу с семейства Гусевых, то быть твоему человеку офицером. Ну а нет, так тут уж ты не обессудь, все, что я мог, сделал, и совесть моя перед вами уже чиста.
– Спасибо, Генрих Фридрихович, – вздохнул Егоров. – Я уже говорил вам и не боюсь повториться, что вы настоящий русский офицер.
Как не был вымотан всеми своими делами барон, но было заметно, что эта вот искренняя похвала от простого русского подпоручика ему действительно лестна.
– Ладно, что там у тебя ещё в руках, не зря же ты меня тут нахваливаешь? – усмехнулся полковник. – Правильно, нужно ковать железо, пока оно горячо, и собирать пряники, давай сюда бумагу, – и он протянул руку.
– Ваше высокоблагородие, вы же сами говорили, что пришло время расширять нашу особую команду, что она доказала свою полезность и уже переросла саму себя. Ну вот, так-то я ещё перед последним выходом всё тут обдумывал, а по возвращении уже в бумагу свои мысли обратил, – объяснял куратору Алексей.
Тот в это время изучал его докладную по преобразованию команды в отдельную особую роту при главном квартирмейстерстве армии и, не отрываясь от текста, покачал головой.
– Однако! Пять обер-офицеров, три старших унтер-офицера, четыре унтера, десять капральств и девяносто пять рядовых. И это при общем числе в роте сто двадцать пять душ. Ну не знаю, не знаю, Егоров. Ладно, по унтерам понятно, хотя и их лишку, конечно, да и капралов число явно превышено по сравнению с обычными пехотными ротами. Но вот по обер-офицерам, на это высокое начальство вряд ли согласится. Ведь под каждого офицера свой отдельный учёт через военную коллегию идёт, ему и денежное с вещевым довольствием по особым статьям отпускается, и тот же продуктовый порцион. Думаю, что в этом виде твой прожект вряд ли через казначейскую часть пройдёт.
– Ваше высокоблагородие, так ведь и рота эта не простая должна быть, – объяснялся Лёшка. – Особая эта рота, как и её команда прародительница, та, которая только и способна будет особые задачи высшего командования решать, такие задачи, что и другим вовсе даже не под силу будут. От того-то и управление в ней тоже особое должно быть. Потому и штат командирский я запрашиваю гораздо больший, чем во всех других подразделениях нашей армии.
– В линейной, основной части у двух её полурот будут четыре плутонга, по два плутонга на каждую, а у плутонга в свою очередь будут по два отделения. На каждое отделение или на десяток рядовых нужен свой капрал, на плутонг нужен старший унтер, а ему ещё по два специально обученных минному делу пионера необходимо придать, они же могут при нужде и из мушкетонов бить.
– Полуротой у нас командует обер-офицер и его помощник из старших унтеров, а им придаётся вестовой. В общем командовании ротой состоит три обер-офицера, это собственно сам командир роты и два его заместителя. Один из них будет отвечать за все общие вопросы по службе, а второй за обучение егерской науки всего личного состава, ему же предстоит помогать первому заместителю, ну и командиру роты. Плюсом на роте в помощь должен состоять самый опытный старший унтер-офицер, барабанщик с капральством и один вестовой из рядовых.
Нужно ещё отдельное звено разведки из пяти самых опытных стрелков и егерей-лесовиков, которые очень важны в нашем деле, и тут на это звено их старшему тоже всенепременнейше необходимо своё капральство.
Отдельная тыловая группа, без неё вообще никуда. И здесь нужен старший оружейник с чином капрала, чтобы всё оружие и боевой припас в самом наилучшем состоянии держать и за порядком в этой части постоянно следить. Ему достаточно в помощь одного рукастого рядового, чтобы не раздувать чрезмерно тыловые штаты. Плюс сюда ещё пишем ротного лекаря, писаря и старшего над всей этой тыловой группой в чинах старшего унтер-офицера, а ему в помощь приставляем трёх рядовых интендантов для решения всех вопросов со снабжением провиантом, квартированием, обеспечением солдат амуницией и прочего и прочего.
Полковник выслушал весь этот доклад и потёр усталые глаза:
– Ладно, ну что с тобой поделать, Алексей, вижу, ты хорошо всё продумал, оставляй свой прожект. Попробую его дальше протолкнуть, ну ты же сам знаешь, как это всё у нас муторно через казённые кабинеты проходит. Поэтому пока там всё это дело будет двигаться, доводи свою команду по численности до полковой, егерской. Уж это мы и так, здесь, на месте с главным квартирмейстером сможем решить. Шестьдесят рядовых при четырёх капралах и четырёх унтерах, хорошо, даже пусть при пяти капралах, учитывая барабанщика. Ну и по набору добровольцев из охотников отказа тебе тоже, как и раньше, не будет. Готовь, обучай всех, так же как вон и своих старичков. Нам ваша помощь очень скоро может здесь понадобиться. Ты уже, наверное, слышал, что у нас тут начинается подготовка к заключению перемирия, и все военные действия пока что прекращаются по высочайшему указанию. В Валахию съезжается целый ряд высокопоставленных дипломатов и вельмож сразу из нескольких государств. Первыми от верховного визиря, Мухаммеда-паши, в Журжи прибывает со свитой его специальный посланник Абдул-Керим. С нашей стороны Российскую империю представляет господин Симагин. Именно они должны будут договориться о начале мирных переговоров, для ведения которых позже сюда прибудут очень высокие люди от Блистательной Порты, Австрии, Пруссии, ну и, разумеется, из нашей столицы.
Вот тут-то, там, где решат проводить эти переговоры, вам и придётся серьёзно потрудиться. Нашей империи, так же как и Османской, очень нужен мир, просто мы его видим на своих, а наши противники, соответственно, на своих условиях. Тем не мы будем пытаться как-то с турками договариваться. Россия разгромила армии османов, взяла большую территорию и стяжала славу победителей. Но и она понесла большие потери, как в людях, так и в средствах. Нам нужна передышка, Алексей, чтобы укрепиться на Чёрном море, обустроить взятые территории и выстроить свой мощный Черноморский флот. Османы потерпели сокрушительное поражение, они потеряли всё, что у них было за Дунаем, за Кавказом и плюс ещё к тому же и сам Крым. Конечно, они не хотят отдавать всё это России и будут всячески противиться такому решению на переговорах. Но и им нужен мир, чтобы не потерять ещё больше. От Журжи до Стамбула по прямой нам чуть больше четырёх сотен вёрст ходу, а что если наши армии добьют за Дунаем полевые армии турок и потом возьмут их столицу? Тут уже поневоле вспомнится пророчество о том, что северный народ вернёт православию Константинополь, выбив из него захватчиков, и что воссияет крест над святой Константинопольской Софией. Турки это пророчество знают и боятся! Полагаю, что они пойдут нам на уступки, чтобы только укрепиться и не допустить своего полного краха.
Но тут у нас вступает в игру третья могучая сила – это европейские державы, те, кому невыгодно резкое усиление России. Они хотели бы её ослабления, хотели бы затянуть эту войну как можно дольше, чтобы в итоге не дать Российской империи ничего, обесценив тем самым нашу победу. Так уже, кстати, и было при императрице Анне Иоанновне после Белградского конгресса, где нашу дипломатию переиграла французская, как более опытная и изощрённая в интригах.
Сейчас за спиной у турок опять торчат уши французов. Пруссия, являясь нашей союзницей, помогать нам желанием не горит, Австрия к нам настроена крайне враждебно и даже в открытую угрожает. Российским дипломатам предстоит сейчас нелёгкая задача прийти к выгодному для империи миру и не дать втянуть себя в новую войну ещё с каким-нибудь очередным европейским противником. Не нужно забывать, что помимо войны с Османской империей русские войска бьются сейчас в Польше с барскими конфедератами, на стороне у которых очень много французских наёмников и добровольцев. Буквально целые отряды там воюют за поляков. Думаю, что во время ведения переговоров будет множество желающих сунуть палку, чтобы их затормозить. А какая самая лучшая причина для их срыва? – и барон пристально поглядел в глаза Егорову.
Тот понимающе кивнул:
– Да много таких причин может быть, Генрих Фридрихович. Те же провокации, убийство или ранение посланников, ну и по дипломатической линии чего только не может произойти, одних только этих этикетов, которые нужно строго соблюдать, вон ведь их сколько!
– Во-от! Правильно думаешь, Алексей, – одобрительно улыбнулся барон. – Молодец, на лету всё схватываешь! Всё верно. С провокациями по посольской линии пусть разбирается наша иностранная коллегия, нам же нужно исключить военные угрозы. Наши люди из ведомства Баранова трудятся над этим, и поверь, они уже многое сделали, хоть их работа со стороны и не видна. А вот твоя команда должна будет стать последним рубежом и препятствием для противника в их возможном злом умысле. А что поделаешь, эти переговоры ведь будут проходить на нашей территории, значит, нам и обеспечивать их безопасность. И учти, одна пуля может стать той точкой, за которой прольётся море крови. Два-три месяца тебе, Алексей, на подготовку, и потом я вас призову. Пока же это время мы вас трогать не будем. Сбивай свою расширенную команду, обучай её и готовь к тому особо важному делу, про которое я тебе только что поведал. Если есть что-то, что тебе нужно уже сейчас, то ты говори сразу.
Лёшка подумал и выдохнул только одно слово: – Штуцера!
– Эх, Алексей, Алексей, – укоризненно произнёс барон. – Ну, вот никакой в тебе обходительности и вежества к высокому начальству нет. Другой бы вытянулся по фрунту, ел бы глазами своего благодетеля, пообещал бы ему верой и правдой служить, да в лепёшку расшибиться. А у тебя одно только на уме – штуцера! И так ведь их пятнадцать уже! В целом егерском батальоне на три, четыре сотни душ столько нет! Ну поимей ты хоть совесть-то, а?!
– Так у нас и команда, Вашвысокблагородие, не обычная, а особая, отдельная егерская! И задачи она выполняет такие, которые более не одному батальону не по плечу, – улыбнулся ему в ответ подпоручик. – От того-то и оружие ей нужно самое что ни на есть наилучшее, как раз её отборным стрелкам под стать.
Барон встал и, широко зевая, потянулся:
– Спать хочется, а никак. Работы вон непочатый край, навалили, всё никак не закончится, а тут ещё и вымогатели эти. Пошли за мной, зануда ты мелкая, а то я от тебя сегодня так и не отделаюсь.
Спустившись в полуподвальное помещение, занятое под интендантскую службу главного штаба, Генрих Фридрихович подошёл к широкой дубовой двери и постучал в неё костяшками пальцев.
– Яков Семёнович, открывай, я это, – ответил он на вопрос «какого ляда тут кто-то шатается».
Тыловик, распахнув дверь, быстро застегнул мундир на все пуговицы и захлопал глазами.
– Прошу прощения, Ваше высокоблагородие, думал, опять этот интендант из Муромского пехотного амуницию клянчить пришёл. Вот только что минутой назад выгнал взашей его, стервеца!
– Ладно, ладно, не переживай, майор, мы к тебе с подпоручиком ненадолго. Скажи мне только, голубчик, ты сколько давеча из последнего обоза от Тульских заводов штуцеров то для всей армии получил, а?
Тот почесал затылок и уверенно ответил:
– Так пять, Ваше высокоблагородие. Обещали о прошлом годе-то восемь, но пять только лишь нам прислали. В следующей партии, в майской, опять их восемь должно бы прийти, но вот сколько их действительно будет, ну никак не могу я сейчас знать.
– Хорошо, хорошо, Яков Семёнович, ты три из них выдай сей же час, во-он, подпоручику Егорову, а интендантское бумажное требование я прямо сейчас тебе здесь подпишу, чтоб ты их на особую команду квартирмейстерства, как и положено по реестру, выставил.
– Генрих Фридрихович, мы же по одному на пехотный полк их вроде как уже пообещали, что же я их полковникам-то теперь скажу, когда они со скандалами ко мне пожалуют? – жалобно протянул интендант.
Барон подошёл к нему вплотную и заглянул в глаза.
– А ты им так и скажи, чтобы они за разъяснениями ко мне или вон к господину Баранову лично обратились. И сам с ними тоже заодно приходи, хорошо? – и он, как-то так по-кошачьи улыбнувшись, постучал указательным пальцем по майорскому горжету.
Филлипов побледнел и покрылся мелким потом:
– Ваше высокоблагородие, разрешите выдать три штуцера подпоручику Егорову?
– Да, милейший, уж будьте так любезны, – полковник ласково улыбнулся и со скучающим видом присел за конторку.

– Всё, Алексей, больше ты от меня штуцеров не жди, обходись тем, что у тебя уже и так есть. Наверное, ты и сам прекрасно понял, насколько это редкое оружие, если даже не каждому полку его выделяют?
Два офицера вышли из здания штаба, и барон с наслаждением вдыхал весенний воздух полной грудью.
– Так точно, Ваше высокоблагородие, – кивнул Лёшка. – Понял я всё. Спасибо вам. Разрешите идти в расположение?
– Иди, подпоручик, иди и помни, что я тебе сказал, – ответил полковник. – У тебя два, от силы три месяца на подготовку своей расширенной команды. Потом будут месяцы напряжённой работы, и тогда от вас будет многое зависеть. – Барон потянулся и, тяжело вздохнув, зашёл назад в здание.
Лёшка немного постоял, подмигнул дежурному комендантскому капралу, поправил за плечом три недавно полученных штуцера и, насвистывая незамысловатый мотив, зашагал в своё расположение.

Глава 14. Господин поручик

– Приказом по Первой дунайской императорской армии генерал-фельдмаршала Румянцева Петра Александровича за доблесть, проявленную при выполнении важного задания, все рядовые особой егерской команды главного квартирмейстерства награждаются ста рублями. Капралы и унтер-офицеры полутора сотнями, старшие унтер-офицеры – двумя сотнями рублей. Команда получает расширение в штатах, и об оном вам будет доведено лично своим командиром! – Главный квартирмейстер армии, бригадир Денисов оглядел замерший перед ним строй. Тридцать восемь егерей первого состава команды стояли четырьмя ровными шеренгами. Апрельский ветерок чуть шевелил напудренными буклями на висках, косами и волчьими хвостами на картузах. В первой шеренге стояли «старички» с надраенными и горящими на солнце медалями. У двух пожилых егерей на груди зелёных доломанов их вообще было две. «Пруссаков били, те ещё орлы, хоть и седые», – тепло подумал Иван Фёдорович и набрал полную грудь воздуха:
– Благодарю вас за службу, соколы-егеря!
– Рады стараться, Вашвысокородие! – слаженно ему в ответ рявкнул строй.
– Слава матушке императрице Екатерине Алексеевне! Слава русскому оружию! Ура!
– Ура! Ура! Ура-а-а! – разнёсся рёв четырёх десятков мужских глоток по центральной площади Бухареста.
– О-о как рявуть-то егеря, – кивнул комендантский сержант сменяемому караулу. – «Волкодавами»-то их высокородия величают, а их «кутята» сбоку смотрят, учатся да на ус себе мотают.
Рядом с основным строем старичков стояло по стойке «смирно» три десятка из молодых егерей, проходящих сейчас усиленную подготовку. Как они ни старались, как ни драили и ни чистили свои мундиры, но до парадного вида основного состава им, конечно же, было далеко. Да это было и понятно. Вот уже месяц как шло их тяжёлое учение на егерских полигонах да на полевых и лесных выходах. Оттого-то и вся их форма была уже у них в латках да в стежках, а на самих лицах читались следы крайнего утомления.
Но сейчас глаза молодых горели завистью к тем, кто принимал поздравления. Заслужили, однако, мужики, эх, нам бы в тот строй!
– Подпоручик Егоров, выйти из строя! – торжественным голосом выкрикнул бригадир и, дождавшись выхода офицера, продолжил:
– Согласно поступившей вчера выписке из приказа по Военной коллегии Российской империи, утверждённой самой всемилостивейшей императрицей Екатериной II, командир отдельной особой команды егерей главного квартирмейстерства Первой армии подпоручик Егоров Алексей Петрович производится в поручики! С чем я его и поздравляю перед общим строем.
– Служу матушке императрице и Российской империи! – громко гаркнул молодой офицер, вытянувшись в струнку.
– Поздравляю вас, поручик, – тепло улыбнулся ему Денисов. – Рад поздравить тебя лично! Отменно командуете своими орлами, – и он кивнул на светящиеся радостью лица солдат.
– Рад стараться, Ваше высокородие! Спасибо вам, господин бригадир, – отозвался на похвалу Алексей.
Вот и ещё одна ступенька в иерархии армии этого времени, – думал Лёшка. – Поручик, а ему всего-то восемнадцать лет. Сейчас он догнал по чинам того старшего лейтенанта России из армии 21-го века, чья частичка души жила в нём. Два года прожиты им здесь не впустую, два года кровавой войны, два года душевных и физических испытаний. Вон какая команда орлов стоит перед ним. Настоящий «спецназ» 18-го века. И пойдут они за ним в огонь и в воду, даже не задумываясь. Волкодавы, не зря их здесь так назвали.
Лёшка медленно вдоль строя обошёл всю свою старую гвардию.
– Не болит, Карпыч? – и он встал напротив седого унтера. – Рано, чай, в строй-то сегодня встал?
– Не-е, господин поручик! – со вкусом подчеркнул тот новое звание командира. – Уже и штуцер твёрдо держит, – кивнул он на руку. – Ничего-о, коли кость цела, так ведь мясо нарастё-ёт. И не такие раны-то видали, вашблагородие.
– Ну-ну, хорошо, – усмехнулся Егоров и вышел на середину. – Приказом по армии наша егерская команда расширена до семи десятков человек, о том все вы уже и так знаете, и сами же все участвуете в обучении наших новеньких, – и он кивнул на замерший рядом строй «кутят». – Сегодняшним днём после месячной начальной подготовки они вливаются в наш общий и будут теперь проходить обучение непосредственно в боевых подразделениях самой команды.
Отныне наша команда состоит из двух плутонгов, а те, соответственно, из четырёх отделений по одиннадцать человек со своим капралом. Командиру первого плутонга Тимофею Осокину сим днём присваивается звание подпрапорщик, второго плутонга Живану Милорадовичу даётся чин фурьера. В капральство вводятся командир второго отделения Лужин Фёдор и четвёртого Травкин Кузьма. Старшим унтер-офицерам нашей команды Зубову Ивану Карповичу и Дубкову Ивану Макаровичу присваиваются, соответственно, звание младшего и старшего сержантов. Не забудьте внести положенные чинам изменения в свои мундиры на обшлагах рукавов, воротниках и клапанах карманов.
Лёшка подобрался и вскинул ладонь к картузу:
– Поздравляю господ унтер-офицеров с присвоением им новых и очередных званий!
– Рад стараться, вашблагородие, благодарю покорно! – отозвался хор голосов из общего строя.
– Внимание, команда, разойдись! В одну колонну становись! – И два строя, разбежавшись, выстроились затем в единый.
– К месту расположения шагом ма-арш!

Знаки различия унтер-офицерского состава по чинам в пехоте 
1. Капрал – один ряд золотого галуна (ленты или тесьмы, имеющей плотную структуру, зачастую с добавлением золотых или серебряных нитей) по краю воротника и один ряд золотого галуна по обшлагу рукавов.
2. Фурьер – один ряд золотого галуна на шляпе и по краю воротника и два ряда золотого галуна по обшлагу.
3. Подпрапорщик – один ряд золотого галуна на шляпе и по краю воротника и два ряда золотого галуна по обшлагу.
4. Каптенармус – один ряд золотого галуна на шляпе и по краю воротника и два ряда золотого галуна по обшлагу.
5. Младший сержант – один ряд золотого галуна на шляпе и по краю воротника и три ряда золотого галуна по обшлагу.
6. Старший сержант – один ряд золотого галуна на шляпе, по краю воротника и по клапану кармана, и три ряда золотого галуна по обшлагу.
У егерей в связи с особой спецификой их службы форма была неброская, в ней преобладали зелёные и чёрные цвета. Золотые галуны нашивались на парадные мундиры, на полевых же галуны были в основном серебристого цвета.
Офицерский шарф 
Первый элемент отличия офицеров от солдат в Русской императорской армии.
Офицерский шарф из красной плотной ленты с несколькими узкими полосами белого шёлка или серебряной нити, или же чёрная лента с несколькими узкими полосами жёлтого шёлка или золотой нити. Носили такой как через плечо, так и на поясе, но к середине 18-го века в Российской империи он окончательно перемещается на пояс и чаще всего носится под мундиром, на камзоле. Кисти его так же прячутся под мундир или, наоборот, выправляются наружу. Чёткой регламентации по ношению офицерского шарфа до царствования Павла I не существовало.
Офицерский горжет 
Горжет – нагрудный знак, своего рода медальон, как правило, в форме щита, обычно с геральдическим или государственным гербом. Первоначально элемент рыцарских доспехов для защиты шеи, впоследствии, с исчезновением лат символ «благородства» его обладателя и знак различия офицеров.

Учения команды проходили на полигоне егерей, расположенном за окраиной Бухареста. Здесь возле озёр Флоряска и Тэй было много оврагов, больших полян и лесных зон, где и отрабатывалась тактика действий всей командой, плутонгами и отделениями. Особый упор шёл на стрелковую подготовку и на отработку действий против конницы. Турецкая кавалерия, как всем было хорошо известно, из-за своей быстроты перемещения и была виновницей гибели большей части солдат.
– Конница справа, численностью до двух сотен, дальность до неё пять сотен шагов. Командиры убиты или тяжко ранены, в живых остался один только капрал Травкин. Время пошло! – выкрикнул Карпыч.
Кузька как-то застопорился, потом засуетился и, выкрикнув что-то нечленораздельное, прицелился из своего штуцера в указанную сержантом сторону.
– Травкин, дурья твоя башка, вот нельзя на старших при их подчинённых ругаться, но ты же ведь их сейчас всех вот на энтом самом поле только что угробил! – орал злой унтер. – Ты чаво засуетился-то? Ты чаво за свой штуцер, словно рядовой стрелок, схватился?! Ну вот скажи мне на милость-то, а?! Ну собьёшь ты одного всадника пулей, а все остальные твоих солдат саблями посекут, тебя самого на аркане утащат, а потом будут со спины медленно кожу пластами снимать, ещё и улыбаться при этом приветливо. Чаво делать-то нужно было, ну-у?!
– Надеть штыки на ружья и собрать всех людей в каре, господин сержант, – бормотал Кузька, хлопая глазами. – А потома отстреливаться да отбиваться, бросая гренады, и при всём энтом пятиться к оврагу.
– Опять неверно, Кузьма, – покачал головой ветеран. – Вот рано тебя ещё пока в капральство-то возвели, тебе бы ещё годков пять надо бы в рядовых тянуться. Оглянись, во-она овраг-то, в пяти десятках шагов всего от тебя. Всех переметнул через него, да и встретил ту конницу залпами с другой его стороны. Посчитай-ка сам, вы по времени их подлёта к этому буераку как раз таки ведь туды успеете перебежать. Они же через такую преграду ни за что ведь не рискнут намётом идти! Им же время нужно, чтобы тут замедлиться и аккуратненько его миновать. Вот тут-то вы их всех и выбьете скопом. Думать нужно, Кузя, всегда крепко башкой думать, а не тем пальцем, что у тебя на спусковом крючке лежит. У тебя уже вон свои люди в подчинении состоят, а ты-ы!
– Беречь их надо, – всё журил молодого командира старый солдат.
Лёшка в это время сидел возле Курта. Молодой оружейник три дня возился с их «веслом», «дурындой» или «винтовальной пищалью», как называли егеря эту длинную, тяжёлую и неудобную винтовку. Захваченная в своё время трофеем в Бендерах и доработанная потом дедом Курта, была она очень капризна, но при должном умении била за семь и даже за восемь сотен шагов. И теперь немец шлифовал своё уменье в этой точной стрельбе и подгонял её хитрый прицел под себя.
– Бах! – ружьё чуть скакнуло на сошках и мягко толкнуло Шмидта в плечо. Как Алексей ни вглядывался в свою подзорную трубу, он всё никак не мог найти на такой дальней мишени пробоину.
– Есть, вашбродь, есть дырка! – донёсся издалека слабый голос Лёньки. – На вершок вниз и на два вправо от яблочка она вошла!
– Гуд, я понять, – кивнул оружейник. – Пуля всё время вправо уходить. Десять пуля, десять раз дырка вправо. Чуть-чуть прицел поправлять надо. Тогда стрелять очень хорошо, а вот чистка это очень плохо, – и что-то ворча себе под нос уже на немецком, Курт начал долгую чистку капризного винтовочного замка.

– Ваше благородие, господин поручик, тут такое дело у нас, – мялся у входа Макарыч.
Алексей отложил свой самодельный блокнот с записями в сторону и встал из-за стола. За спинами его заместителя с понурым видом стояли двое.
– Что опять натворили? – Лёшка со строгим видом оглядывал Потапа с Ермолаем. Странно, эти двое, капрал и рядовой, будучи «ветеранами» команды, ни в чём предрассудительном никогда ранее замечены не были. Серьёзные, ответственные и добросовестные служаки. Оба хозяйственники и умельцы, каких ещё поискать надо!
– Давай, злыдни, говорите, чего теперь-то мнётесь? Раньше нужно было своей башкой думать! – злющий сержант подтолкнул к Егорову Потапа. Тот с самым несчастным видом вздохнул и вынул из оттопыривающего кармана мундира кожаный мешочек, перевязанный тесьмой.
– Тут это, вот оно что, вашбродь, я ведь не хотел ничего скрасть, само оно там лежало…
– Ничего не понимаю, что лежало, чего ты скрасть не хотел?! – Лёшка в раздражении принял увесистый мешочек из рук. Ого, какая тяжесть! И уже догадываясь, что он сейчас увидит, развязал узелок на тесёмке. В его ладонь со звоном выкатилось несколько больших золотых монет. Однако, такие ему доводилось видеть лишь однажды! Самый высокий номинал из находящихся в обращении турецких монет в 500 пиастров и, разумеется, самая тяжёлая. Весом она, пожалуй, грамм под тридцать пять, сорок каждая будет, а их тут в мешочке… – и Лёшка высыпал всё его содержимое на стол, – тридцать три штуки.
– Вы что, воины, казначея султанского зарезали? – Лёшка подошёл вплотную к капралу.
– Да нет, вашбродь, мы это, мы никого, они же там сами под мостом лежали россыпью, ну что, опять их, что ли, этой турке отдавать, – испуганно бормотал Потап. – А я Емели и говорю, давай собирай их быстрее, разиня, а не то вдруг эта турка на конях наскочит, и не сможем мы ничего тогда вынести. Стрелять его нам надо будет и убегать потом шибко, уже и не до золота нам совсем тогда будет!
– Стоп! – остановил рассказчика Егоров. – Капрал Ёлкин, хватит уже мямлить, доложите мне всё чётко и по существу!
– Слушаюсь, Ваше благородие, – Потап вытянулся по стойке «смирно» и его речь сразу же стала разумной. – На последнем выходе, когда курьерские кареты с охраной выбили, мы заслоном последними уходили, а под мостом золото лежало, блестело оно шибко у реки. Вот это золото-то мы и собрали с Емелей. Не захотелось нам его там басурманам оставлять.
– Нда-а, – Лёшка почесал голову пятернёй. Хозя-яйственники, блин! – А вы знаете, что это золото господин Озеров специально там под мостом возле лежащей кареты рассыпал, а? Чтобы тем самым показать османам, что ради него этих курьеров выбивали, а не ради важных бумаг! А его как бы в спешке там рассыпали, по совершенной случайности. Вы же, дурни, весь план его, по сути, расстроили, там ведь и бумаги валялись скомканные на берегу! Видели хоть их?!
– Так точно! – хором выкрикнула парочка. – Бумаги мы не трогали, вашбродь. Всё тама так и осталось, – доверительно сообщил поручику Потап. – Весь берег ими был обсыпан, ни один документ мы не потревожили.
– Ну да, ну да, – протянул Лёшка, – зачем вам бумаги, когда рядом золото лежит. Всё здесь в мешке или ещё было больше?
– Всё, Ваше благородие! Истинный крест всё! – и егеря, сняв картузы, истово перекрестились. – Мы сразу же вам хотели сказать об ём, но во время обратного пути всё как-то вот не решались. Там же господин Озеров рядом с вами постоянно был, а у него-то глаз ох и тяжё-ёлый, страшно как-то нам было в дороге подходить. Ну а потом-то суета всё эта, да бега, какие-то были, а энтот мешочек так и лежал, ждал свово часа. Мы, вашбродь, ни монетки себе с него не взяли, всё там! Вы не подумайте чаво плохого про нас, грех это – забирать себе! На всех же мы то золото под мостом собирали, а не токмо для себя!
– Так, ладно. Кто ещё о нём кроме вас знает? – Алексей обдумывал, как же ему в этой ситуации поступить. Обвинять егерей по своей сути было ему не в чем, в планы командиров они посвящены не были и отходили самыми последними с заслонной партией, вовсе даже и не зная, что там творится у выбитых курьерских карет. Но если докладывать вверх по инстанции, кто там будет разбираться по существу и вообще слушать простых солдат? Найдут в чём их обвинить, и золота, и голов можно махом лишиться!
– Да никто окромя вас и вот господина сержанта не знает, вашбродь! – кивнул Потап на Макарыча. – Мы же с Емелей последними шли, и под мост вдвоём с ним нырнули, когда остальные уже ближе к самому холму были.
– Я тут вас пугать и сказки вам рассказывать не собираюсь, братцы, – объяснял поручик. – Иван Макарыч и сам всё подробно потом вам растолкует. У него, чай, опыта поболее даже против моего будет, и он сам прекрасно знает, как короток путь до эшафота или до расстрельной стенки. Сейчас я напишу расписку о том, что принял от вас найденные совершенно случайно тридцать три золотых монеты. Вы её подписываете и забываете о них навсегда, не обмолвившись ни одним словом обо всём этом ни с кем. Эти монеты пойдут на общее дело для всей нашей команды. Обещаю вам, что ничего из них не уйдёт на сторону. А придёт время, так я вас сам с Макарычём отзову и покажу, на что они потратятся. Всё ли вам ясно?
– Так точно, Ваше благородие! Всё ясно, господин поручик! – рявкнули довольные егеря. С их плеч сейчас упал тяжкий камень ответственности за это турецкое золото. А то, что оно пойдёт на общее дело, так это же просто замечательно! – Разрешите идти, Ваше благородие?
– Ку-уда? – усмехнулся поручик. – Садитесь вон за стол, разбойники, сейчас писать расписку здесь будете! Что, зря вас фурьер Гусев целый год у нас грамоте учил?

Глава 15. Почётная охрана

В крепости Журжи прошла первая встреча уполномоченных от турецкой и от русской стороны, где было согласовано о прекращении всех боевых действий, разделении противоборствующих сторон по Дунаю с определением места и времени для начала переговоров.
Мирный конгресс должен был проходить в местечке Фокшаны, недалеко от Измаила. Из Санкт-Петербурга на него выехали Григорий Орлов и освобождённый из заточения у османов русский посол Обрезков. Начало его затянулось до июля из-за задержки турецких представителей Османа-эфенди и Яссина-заде-эфенди, вместе с которыми прибыли из Стамбула ещё австрийский и прусские послы как посредники процесса.
Проходили переговоры очень трудно, ни одна из сторон не желала поступаться в них своими интересами. Решить же противоречия между Россией и Турцией никак не получалось из-за постоянного вмешательства в их ход других заинтересованных сторон.
Вот для примера, что писал Обрезков Панину – «…Берлинский посланник поступает во всём, как мне кажется, чистосердечно и поддерживает наши настроения относительно начального пункта, т. е. независимости татарской. Венский же, напротив, оказывается в этом пункте не только холоден, но едва ли до сих пор и не поощряет турок к податливости. Может быть, он делает это в ожидании разрешения польских дел. Но, как бы то ни было, переводчик его ежедневно, а иногда и сам он бывает у турецких министров и долго у них сидит; нам ничего он не сообщает, а если он, что и говорит, то больше в подкреплении турецкого упрямства в татарском деле. Дело это до сих пор нисколько не продвинулось вперёд; мы не можем его отменить и даже сколько-нибудь смягчить, а турки по обыкновению связывают его с магометанским законом, утверждая, что один султан не может его решать. Нет той тонкости, по их мнению, а по нашему – подлости и гнусности, которую бы не употребили в действие, но мы все на это смотрим с презрением и держимся предписанного…».
У Егорова и у его солдат выпали нелёгкие месяцы по охране турецкого посольства.

– Это почётная охрана из наших самых лучших солдат, а это их командир, – объяснял Осману-эффенди приставленный к ним от русской стороны заместитель главного квартирмейстера русской армии, сведущий турецкий язык, подполковник Соболев.
– Они не допустят, чтобы со столь уважаемыми послами случилось хоть что-нибудь опасного. Помимо них к вам же будет ещё приставлен целый эскадрон из гусарского полка, который также будет вас неотрывно охранять.
Османский вельможа недовольно посмотрел на молоденького русского офицера в зелёном мундире и на гарцующих поодаль гусар. – У меня уже есть своя личная охрана из верных и надёжных воинов самой султанской стражи! Зачем мне ещё ваши? Или это конвой, и я стеснён в своих правах как посланник от Блистательной Порты?
Навстречу Егорову выехал всадник в чёрном кафтане и в меховой шапке-малахае из меха волка. Он пристально вглядывался в лицо Лёшки, словно пытаясь в нём кого-то узнать.
«Беслы, вот мы и встретились с ними опять», – думал поручик, не отступая в сторону перед наезжающим на него всадником.
– Вы неправильно нас поняли, эфенди, – как мог, пытался разрядить обстановку Соболев. – Здесь, на земле Валахии, где столько лет уже идёт война, сейчас весьма неспокойно, а у местного населения на руках очень много оружия. И они, да простит мне мои слова господин посол, далеко не все любят своих бывших властителей. И я опять повторюсь, русской стороне очень бы не хотелось, чтобы с людьми из османского посольства что-нибудь бы случилось на территории занимаемой её армией. От того то и такая охрана для вас, которая больше похожа на почётный караул. Полагаю, что было бы полезно для общего дела, если бы ваши и наши командиры здесь поладили, – и он кивнул на двух уставившихся глаза в глаза воинов.
Эфенди немного подумал и крикнул в сторону командира беслы:
– Фарханг, сейчас не то место и не то время, чтобы резать неверных. Обещаю, ты ещё сойдёшься с ними со своей сотней в открытом бою. Ваше общее дело с этим молодым русским – это пока обеспечение охраны посольства султана. Вот ты и постарайся здесь с ним поладить, и спрячь для начала свой волчий оскал.
Беслы сощурил глаза и с тихой грацией развернулся на месте:
– Я понял вас, господин, просто это мой кровник, и я узнал его. С этими зелёными шайтанами мы уже встречались раньше. Они взяли много нашей крови. Но я услышал тебя, эфенди, услышал и повинуюсь! – И он отъехал чуть в сторону, не спуская своих прищуренных, словно в прицеле, глаз с Лёшки.
Турецкие посланники начали о чём-то в очередной раз спорить с русским представителем, а сотник, глядя пристально на Егорова, демонстративно потрогал свой кинжал и, вытянув шею, почесал с усмешкой пятернёй кадык.
«Ну-ну! – подумал поручик. – Спужался уже!» Затем, так же как и Фарханг, с лёгкой презрительной улыбкой он погладил на поясе рукоятку гольбейна, стукнул указательным пальцем по виднеющемуся из-за плеча дулу штуцера, а потом щёлкнул по свисающему с картуза волчьему хвосту.
Беслы всё понял правильно, он нахмурился и отвернулся в сторону.
Ну что же, обмен «любезностями» между ними состоялся.
Две недели потом они несли свою службу молча, словно бы не замечая друг друга. Лешка, как и Фарханг, разделил свою команду поровну. Одна её половина свои сутки отдыхала, а в это время другая несла неусыпно караульную и дозорную службу. На время сопровождения обе эти половинки соединялись и «вели» посольство в двух кольцах. Ближнее шло непосредственно возле кортежа, а дальнее следовало на расстоянии трёх-четырёх сотен шагов вокруг. Это была наиболее эффективная и безопасная дистанция для стрельбы из нарезного оружия.

Городом Фокшаны было назвать сложно, скорее это было большое село с деревянными или саманными постройками и несколькими кирпичными зданиями в самом его центре. В единственном в этом местечке двухэтажном каменном доме, стоявшем возле базарной площади, как раз и проходили долгие тяжёлые переговоры высоких вельмож и людей из их свиты.
Квартировались стороны уже в окрестностях местечка. Турецкая выбрала себе небольшое село Винатори верстах в шести от Фокшан. Рядом с этим селом на берегу небольшой речушки, впадающей в Сирест, егеря разбили свой лагерь. Отсюда уходили команды для суточного дежурства и для сопровождения посольства, выскальзывали в лесную чащу сторожевые дозоры и патрули. Перемирие перемирием, но чувство здорового самосохранения те, кто хотели жить дальше, не теряли.
Стоял жаркий июль, сановники из дипломатических миссий, как видно, пережарились в душных залах, устали от мутных интриг и переговоров с их пустой словесностью и, наконец, решили взять небольшую паузу.
Лёшка шёл по лесной дорожке в сторону своего лагеря. Он только что проверил караулы и секреты возле турецкого расположения и теперь спешил к себе в расположение. Ребята прикупили вчера у местных пару баранов, а сейчас уже, отделив мякоть от костей, доваривают, наверное, в больших котлах шулюм, наваристый суп с зеленью, специями и овощами. Ну а вечером будут жарить мякоть на шпажках, ну или шашлык, как кому нравится называть это блюдо.
Беслы появились бесшумно. Вот было в них что-то от волков! Егоров только что вышел из-за поворота, и вот они стоят уже на его пути. Десяток на чёрных конях в своих чёрных стеганых халатах с неизменными волчьими малахаями на головах. Впереди десятка стол сам Фарханг. Как видно, место это было выбрано не зря, хотя кто знает, может, всё уж так совпало. Егоров был один, до своего лагеря около версты, а вокруг сплошной лес.
Заметив замешательство русского офицера, сотник презрительно усмехнулся. Этот командир зелёных шайтанов их боится, ему не нужно пока его убивать, ведь он обещал подождать эфенди, но вот в удовольствии попугать ненавистного врага он себе отказать не мог. А можно и попробовать его унизить, пусть этот мальчишка знает своё место и со страхом ждёт их следующей встречи.
Фарханг двинул вперёд коня и, подъехав, навис над русским. За ним, по бокам, плотной шеренгой ехали его нукеры. Сейчас они сдвинут этого пехотинца с места, заставят его отступить, сбежать с дороги, а если он не захочет убраться сам, то его собьют и затопчут. Нет, не насмерть, конечно, а так хорошенько помяв или покалечив. А что такое, он сам бросился под копыта их скакунов, а ведь каждый знает, что пешему нужно успеть убираться с дороги конного. Кто же мог знать, что у русских такие глупые и медлительные командиры!
Лёшка всё это «прочитал». Да, ему нужно было бы отойти, сбежать, уступить дорогу турецкому конному отряду, но это же беслы, беслы, с. ка! А вот хрен вам! Выкусите! Глупость? Ну и ладно, посмотрим ещё, кто кого!
Этот русский не был трусом. «Хороший враг!» – с тайным уважением подумал Фарханг и приготовился тронуть коня. Отступать он уже не мог, нужно было давить этого упрямца!
Всё получилось на каком-то «автомате». Егоров даже не задумался, что он сейчас делает.
Конь вдыхал запах чужого человека, он уже встречался с ним ранее. Каждый человек пахнет по-особому, от этого сейчас шёл запах свежее испечённого хлеба, мяты и ещё каких-то трав. У него с собой был и сушёный хлеб, там, в дальнем кармане лежал этот вкусный сухарь, и он его уже такой когда-то ел. Его хозяин забирал их у убитых им лично людей и кормил своего четвероногого друга.
Пальцы сковырнули верх патрона в поясном патронташе, и порох сыпанул в расширенные ноздри коня. Вдох – и его крупицы влетели в верхние дыхательные пути, резко их раздражая!
Лошадь сотника шарахнулась назад и встала на дыбы, расталкивая соседние. Нет, Фарханг не вылетел из седла, он был прекрасным наездником и, успокаивая своего коня, чувствуя его боль и страх, он взялся за рукоятки сабли.
В руках у Лёшки тут же оказался штуцер, щелкнувший курком боевого взвода. Похоже, всё, сейчас его тут вот на этом самом месте и посекут, ну ладно, одну жизнь он всё-таки успеет с собой забрать, и это будет сотник! Лёшка был уже готов сделать этот последний выстрел.
– Отделение! То-овсь! – двенадцать ружейных стволов разобрали себе близкие цели, выглядывая в упор из лесных зарослей.
Как они вдруг здесь появились, беслы так и не поняли, отвлечённые устроенным их сотником представлением. И теперь весь их десяток за это расплачивался, чувствуя каждой клеточкой своего тела ту черту, которая отделяет саму жизнь от смерти.
Сотник что-то резко крикнул на своём диалекте и, медленно убрав ладонь с рукояти сабли, поднял её растопыренной вверх.
– Hala hayattayken dışarı çık! (Пошли вон, пока вы ещё живы! – тур.) – Лёшка качнул стволом своего штуцера.
Тихо и неспешно, обтекая его по бокам, одиннадцать всадников в чёрном прошли на конях мимо русского офицера, стоящего, словно остров посредине реки. Перед самым поворотом Фарханг придержал свою лошадь и, обернувшись, посмотрел долгим взглядом на развернувшего к нему русского командира.
Он ничего не сказал, за него красноречиво говорили его горящие ненавистью глаза. Опять ему пришлось оставить место схватки, пусть даже и бескровной, за этими воинами в зелёном. Хороший враг, сильный, умный и смелый. Ничего, мы ещё с ним встретимся, – и сотник беслы, словно волк, бесшумно скользнул за поворот.
– Вашбродь, ну что вы серчаете-то на энтих? Всё-ё, ушли уже они, спужались, чай, не вернутся более. Там уже и обед в лагере сготовили, только вот одних вас все сидим вот и ждём, – ворчал Карпыч, опуская курок своего штуцера с боевого взвода на предохранительный. – Скоро ведь шулюм остынет, ох и скусный же он, зараза, а какой наваристый у Ермолайки получился!
– Иду, иду я, Иван Карпыч, – усмехнулся поручик. – Вы-то тут каким боком так вовремя оказались?
– Дэк это, Лёнька-то нонче был в дальнем дозоре за старшего. Возвращался с братьями сербами, уже значится к обеду, а тут вот энти, волки, по лесу тихонько так едуть, словно бы крадутся куды-то. – Ух, чтоб им пусто было! – и старый унтер в сердцах сплюнул. – Ну вот, он подбежал к нам и крикнул, доложился, стало быть, про них. Дежурное-то отделение, значится, сразу – «в ружьё!», и побегло к вам навстречу, ну и я, само собой, тоже с ними. Кто ж их знает, энтих волков, от них ведь всякой скверны можно ожидать. Вот и мы на всякий случай решили маненько оберечься.
– Спасибо, Карпыч, оберегли, – улыбнулся Лёшка. – Пошли уже, и правда, что ли, в лагерь. Есть пора, шулюм вон стынет!

Глава 16. Особая рота егерей

Переговорный процесс в Фокшанах зашёл в тупик. Восемнадцатого августа граф Орлов покинул конгресс и в великой спешке отправился в Санкт-Петербург. Доброжелатели сообщили Грише, что Её Императорское величество неожиданно для всех завело себе нового фаворита из конногвардейского полка, поручика Васильчикова. Орлову нужно было срочно выбивать Сашку из царских перин. Однако, не доезжая столицы, он был остановлен особым конвоем и отправлен под домашний арест в свое Гатчинское имение. Екатерина помнила былые заслуги братьев Орловых и нуждалась в верных ей людях, да и вообще не любила она все эти мелкие и пошлые скандалы. Гришеньке были выданы отступные в виде единовременного пособия в сто тысяч рублей, пожизненная пенсия в сто пятьдесят тысяч в год, Мраморный дворец на Неве у Троицкой пристани, ну и так, кое-что по мелочи, серебряный сервиз французской работы, десять тысяч крестьян и титул князя в придачу. До спальни императрицы Григория Григорьевича больше уже не допускали. Наступало время новых фаворитов!
28 августа турецкие представители покинули Фокшанский конгресс, выставив причиной отъезд представителя императрицы графа Орлова. На самом же деле они получили сведенья, что в Швеции король Густав III произвёл переворот, в результате которого к власти пришла агрессивно настроенная против России группировка. Шведы хотели реванша за все свои поражения в войнах 18-го века и активно готовились к новым.
Помимо этого, серьёзно обострилась обстановка в Речи Посполитой, так как Станислав Понятовский вдруг отказался собрать сейм для санкционирования польского раздела.
Все эти вопросы опять предстояло решать русским штыком, а тут ещё и на юге не было окончательного выхода из имеющихся многочисленных противоречий. К продолжению войны Блистательную Порту активно подстрекала Франция, ей она, как и другим европейским державам, была только лишь на руку.
Екатерина была настроена воинственно и писала Вольтеру, с кем была в приятельских отношениях: «Я скоро начну с Мустафою новую переписку пушечными залпами, так как ему угодно было приказать своим уполномоченным расторгнуть фокшанский конгресс, и перемирие заканчивается сегодня».
Шло время. Обещанной военной помощи для Турции от австрийцев не было, шведы были заняты своими внутренними дрязгами, а Польшу, словно рождественского гуся, готовили к разделу. Русские были готовы начать боевые действия на юге. Немного поразмыслив, великий визирь отправил в сентябре письмо Румянцеву, в котором он предлагал возобновить переговоры в Бухаресте и продолжить перемирие ещё на шесть месяцев.
Это странное и непонятное для русских войск топтание на месте снова затягивалось. Всё время до весны 1773 года они находились по местам зимнего квартирования.

Особая егерская команда опять обосновалась на своих старых квартирах и получила небольшую передышку. В конце сентября 1772 года Егоров был вызван в главный штаб. Барон фон Оффенбер имел вид сконфуженный:
– Алексей, сегодня утром с курьерами пришла почта из России, у меня для тебя две новости, одна хорошая, а вот другая… прости, поручик, но, похоже, я опять выступаю перед тобой плохим вестником. С какой мне лучше начать?
– С плохой, Ваше высокоблагородие, – Лёшка выдохнул, приготовившись принять очередной удар судьбы.
– Вот выписка из уездной канцелярии города Козельска и письмо от местного предводителя дворянства Требухова, а также пакет с документами на вступление тебя во владетельные права родового имения. Мужайся, Алексей, по России прокатилось страшное чумное поветрие, его жертвами стали и твои близкие. Мои тебе искренние соболезнования, – и Генрих Фридрихович, сочувствуя, положил на плечо Лёшки свою руку. – Ты присаживайся вот, посиди немного, помолчи.
– Да я в порядке, господин полковник, – каким-то бесцветным голосом ответил Егоров. – Привык я уже на войне к дурным вестям.
– Ну да, война, – вздохнул фон Оффенберг. – В этом письме тебе всё будет изложено подробно. По закону ты теперь являешься владельцем всей фамильной усадьбы, а пока находишься на действительной военной службе, и до фактического вступления в права за ней будет приставлен надзор и управление от местных уездных властей. Прости, поручик, но отпустить тебя для принятия её под себя и для устройства всех своих хозяйственных дел я пока не могу. Хоть здесь у нас и объявлено перемирие, но оно, как в народе говорят – «вилами по воде писано»? В любой момент здесь могут военные действия начаться. Вот состоится настоящий крепкий мир, лично обещаю тебе выбить год отпуска для поправки всех дел. А пока здесь, в Бухаресте, начинается подготовка к новому мирному конгрессу, и начать свою работу он должен уже через месяц. На твою команду ложится всё та же задача по охране османского посольства. Мы тебе полностью доверяем, но только вот охранять ты его будешь уже не командой, а целой ротой. Вот об этом-то у меня к тебе и будет второе важное известие. Извини, Алексей, что всё вот так вот в один день случилось, – и барон встал со своего массивного стула.
– Приказом по Военной коллегии от июля месяца сего года, при главном квартирмейстерстве Первой дунайской армии графа Румянцева Петра Александровича, разрешено создать отдельную особую егерскую роту общим числом в сто двадцать пять душ, при десяти капралах, пяти унтер-офицерах и четырёх старших унтерах. Прости, Алексей, но обер-офицеров при этой роте будет всего четверо, а не как ты запрашивал давеча пятерых. Но это ещё не всё. Матушка императрица всемилостивейшая наша Екатерина Алексеевна сняла всякие ограничения и опалу с каптенармуса Тобольского гарнизона, бывшего командира роты Смоленского пехотного полка Гусева Владимира Семёновича, ему и всем его отпрыскам пожаловано дворянство. Помимо этого, императрицей Гусеву возвращается прежний капитанский чин, родовое имение и все крестьянские души, с выделением дополнительных пяти тысяч рублей для поправки всех своих дел. Семейству Гусевых разрешено возвращение в своё имение, а капитану позволено действовать по своему усмотрению, продолжать ли службу и далее или же выйти в отставку в своём настоящем капитанском чине.
– Двое твоих унтер-офицеров, состоящих в дворянском сословии, а это собственно капрал Гусев и фурьер Милорадович, получают свой первый офицерский чин прапорщика и становятся твоими первыми обер-офицерами в роте. Выписки о их производстве ты получишь в канцелярии главного квартирмейстерства, сам же им это и объявишь перед всем строем. Помимо того есть приказ и по тебе лично. За умелое командование своим егерским отрядом при совершении дальнего рейда и за проявленную при этом высокую доблесть поручик Егоров Алексей Петрович жалуется из казны пятью тысячами рублями и благодарственной грамотой, подписанной рукой самой императрицы.
– Тише, тише, только ты не кричи тут, Егоров, – фон Оффенберг остановил готовившегося гаркнуть положенную уставную фразу молодого офицера. – У меня и так сейчас голова раскалывается от всего того, что тут навалилось.
– Спасибо вам, господин полковник, – душевно и искренне произнёс Лёшка. – Особенно я вам за Гусева благодарен, хороший из него будет офицер, вот увидите. Мы вас не подведём!
– Конечно, не подведёте, – усмехнулся в ответ барон. – Кто бы ещё в этом сомневался. Потому и решается всё вокруг твоей персоны на самом высоком уровне. А вот как и на каком, то тебе даже лучше и не догадываться, уж поверь мне, старому и искушённому лису. И да, – барон как-то так хитро взглянул на Лёшку, – тебе особая благодарность выражена, поручик, от генерал-майора Потёмкина Григория Александровича. А это, я тебе скажу, голубчик, очень дорогого стоит! Ну что, давай уже готовь свою роту к новым боям, я, честно говоря, не очень-то и верю во все эти дипломатические игры. Поверь мне, Алексей, все вопросы о мире с турками будут решаться только лишь залпами пушек и русским штыком, а не скрипом перьев по бумаге!

Заключение

Русские войска последовательно разгромили все османские армии, освободив огромные территории от Днепра и Буга до Дуная.
Экспедиционная эскадра Российской империи сожгла неприятельский флот в Средиземном море, а Вторая армия князя Долгорукова усмирила татар и выбила турок из Крыма. Но и России, и Блистательной Порте был нужен мир.
В марте 1772 года граф Румянцев и визирь Мухсинзаде Мехмед-паша договорились о временном перемирии, чтобы начать мирный конгресс. Благодаря своим ярким победам Российская империя была вправе рассчитывать на выгодные условия мира. Однако Австрия была крайне недовольна усилением России и тем, что она претендует на Дунайские княжества, на которые у Габсбургов были свои виды. С осени 1771 года она демонстративно готовилась к войне, собираясь выполнить условия Константинопольской конвенции Тугута 1771 года. По этому тайному соглашению Австрия обязалась добиться любыми средствами, дипломатическими или военными, возвращения Турции всех крепостей и земель, занятых русскими войсками с начала войны. Обязалась она также выговорить для Турции и выгодные условия мира с Россией по образцу Белградского мирного договора от 1739 года, а также ослабить русское влияние в Польше. За эти услуги Турция согласилась вознаградить Австрию денежной субсидией в 10 миллионов пиастров и передать ей область – Малую Валахию. Также Австрия освобождалась от уплаты всех налогов и сборов при торговле между двумя странами. Ещё ей были даны гарантии о ненападении североафриканских корсаров на её торговые суда.
В виде аванса турки по подписанной конвенции даже уплатили 3 миллиона пиастров.
Екатерина II считала, что австрийцы блефуют, но учитывая позицию своего своенравного союзника, короля Пруссии Фридриха II (начавшего сепаратные переговоры с Австрией), она всё-таки решила оставить Дунайские княжества туркам, категорически настаивая на независимости Крымского ханства от Османской империи. Все основные противоречия между собой Россия, Пруссия и Австрия уладили на Санкт-Петербургском конгрессе 1772 года, придя там к соглашению о разделе между собой Речи Посполитой.
Австрия и Пруссия предложили Екатерине II посредничество для заключения мира с султаном и даже прислали своих послов, но императрица настояла на прямых переговорах с турками.
Почти весь 1772 год, до 11 февраля 1773 года, в Фокшанах, а затем и в Бухаресте шли тяжёлые переговоры. Турки, надеясь на помощь извне, всячески препятствовали решению любых вопросов. Императрица Екатерина проявила твёрдый характер, заявив на Государственном Совете: «Если при мирном договоре не будет одержана – независимость татар, не кораблеплавание на Чёрном море, не крепости в заливе из Азовского в Чёрное море, то за верно сказать можно, что со всеми победами мы над турками не выиграли не гроша, и я первая скажу, что таковой мир будет столь же постыдным, как Прутский и Белградский в рассуждении обстоятельства».
Австрия не выполнила своих обязательств перед турками. Уже в 1772 году её посол господин Тугут заявил Порте, что военное вмешательство его империи в русско-турецкую войну совершенно исключено и что вследствие «дурного ведения войны турками» им надлежит немедленно взять прочный мир с Россией.
Порта ответила, что «…султан принял австрийское сообщение с тяжкой грустью, ибо только лишь помощь Австрии была основанием всех его надежд, но он не желает требовать невозможного от венского двора, а просит лишь оказать Турции дипломатическое содействие на мирном конгрессе…»
Никакого содействия Австрия Турции, однако, не оказала, тем более что к этому времени произошли изменения в австро-русских отношениях в связи с разделом Польши. Несмотря на всё это, Габсбурги не только не возвратили туркам проплаченные ими миллионы, но ещё и получили от Османской империи Буковину, под видом «остатка» компенсации по конвенции Тугута.
Русская дипломатия вслед за её доблестной армией добилась блестящих побед на своём фронте. И теперь вновь приходило время для пушечных залпов и штыковых атак.
Войну нужно было доводить до полной победы, и весной 1773 года она возобновилась!